Александр Гаевский, дворянин благородных кровей, посвятил последние несколько лет свой жизни экспериментам по преодолению рубежей нашего измерения. Однако мог ли самонадеянный дворянин предусмотреть с силами какого масштаба он имеет дело. И мог ли он, в веренице обрушившихся на него кошмаров, понять, что стал всего лишь ключом к появлению Некрономикона на Руси.
Псалтырь Мертвецов
Баязид Рзаев
«Псалтырь Мертвецов»
Из дневника, найденного дезертирами в одной из комнат обветшалой усадьбы недалеко от Калуги.
В целях доходчивости язык повествования был полностью транскрибирован на современный лад.
1.
(Выцветшие строки…)
… лишь тот, кто в здравом рассудке всплыл из запредельных глубин невиданного, способен понять, что наш мир - это всего лишь посредственность, или даже река меж двух враждующих берегов, на которых сосредоточились невообразимые по своему масштабу и сущности силы. Так случилось, что мне, Александру Гаевскому, - дворянину благородных кровей, всецело посвятившему последние годы жизни преодолению рубежов нашего измерения, - суждено было ввергнуть Святую Русь в один из самых бурлящих оттоков этой реки. Строки, кои вы уже прочли и прочтете далее – являют собой мою предсмертную рукопись. Прочная бечёвка и стул ждут своего часа, ибо подступ неведомых сил к рассудку, нарастает день за днём. И даже чувство раскаяния, беззаветно удерживавшее меня в рутине человеческой натуры, начинает сдавать позиции непостижимым сущностям, чей замысел - низринуть мою душу в пропасть гробового безумия.
Род людской, сам того не чая, являет суть не что иное, как объект постоянного влияния извне. Не желая это осмысливать, или даже смирится с собственным бессилием, мы стараемся завуалировать естество космического гнева пеленой недоверия. Те же, кто видит действительность в более правдивых тонах, - без заслоняющего взор лубка здравого смысла - давно почивают в холодных темницах для душевнобольных.
Моими проклятыми руками был переведен «Аль Азиф» - богомерзкое творение безумного араба Абдула Альхазреда, нарекшееся в русской транскрипции «Псалтырем мертвецов». Огромный фолиант – вместивший в себе древнейшие таинства незримых нашему разуму и понимаю существ, их черных миров и бесформенных владык, чей трон - магматический хаос, а горницы – бреши между мирами. Одна мысль об этих божествах и их слугах способна выкрасть и раздробить разум любого смертного. (Выцветшие строки…) … я узнал о Азатоте, - не имеющим ни начала, ни конца, - дремлющей несуразице величин, убаюкиваемой богомерзким звуком адских валторн, кои зловеще поблёскивают в неведомых демонских десницах. И для меня, в сутолоке последних событий, самой главной загадкой останутся не сии твари, не их слуги и наместники, и даже не какофоническая колыбельная! Гораздо чаще я задаваюсь вопросом: чем же руководствовался мой разум, с невиданной волей да сквозь пургу кошмаров, несший крупицу человечности до сего момента?
(Выцветшие страницы…)
Не знаю, вроде все окаянные исчадия порока давным-давно были преданы огню - все материалы и сводки моих безрезультатных экспериментов с неведомым и необуздаемым, а иже с ними все нелепые надежды и бессмысленые стремления. Все было развеяно по ветру, пришедшему с холмов. Все, к чему я ранее стремился с неистовым предвкушением нечто иного, темного, манящего, и чему я принес в жертву последние пять лет своей жизни, теперь заставляло содрогаться и бежать в ужасе сквозь черные дебри воспоминаний.
Нечто незримое преследовало меня. Оно кралось по извилистым переулкам безымянных пространств, день за днем все ближе и ближе. И даже иконы, с избытком развешенные в моих покоях, не могли остановить приближение неименуемого, как были бессильны и ежедневное освящения усадьбы. Людской сон стал для меня непостижимой роскошью - теплую постель сменили бредовые хождения кругами по комнате, с распятием в руках. Я чуял, как оно незримо для других стучалось ко мне в окно, ощущал Его в завываниях ночного ветра и замечал его в тусклых взорах своих слуг. Я делал все возможное, дабы хоть как-то огородиться от Него: нанимал новых крестьян; велел перенести покои на этаж выше и освещать их три раза на день, а на ночь приставить подле двери батюшку; отдал распоряжение намертво запечатать подвал усадьбы – логово порока. Однако все тщетно. Оно настигло меня. Настигло в самый неожиданный момент, - светлым осенним днем, когда я, вослед очередному освящению покоев, целовал длань священника. Оно - отголосок моих пороков, воплотившийся в неведомую сущность в незримом для людского ока пространстве.
