– Не удостоите ли вы меня такой чести, моя королева? – послышался спасительный голос Юстаса, – Я хоть и не воин, но испытываю огромное желание нести на запястье знак вашего внимания. Или на груди, как пожелаете.
Исбэль оживилась и проплыла к Юстасу. Когда она оплетала его запястье, тот широко тянул губы, не стесняясь своего хитрого взгляда и белоснежно седые волосы его трепались на ветру. Юстас отчетливо ощущал на себе прожигающий взгляд Реборна, а если поднял бы глаза и посмотрел на короля, то, наверняка, был испепелен на месте – его взгляд и так уже прожег в нем пару дыр. А Юстас все хитро улыбался и потом нежно поблагодарил Исбэль, поцеловав ее бархатную ладонь. Он продержал бы ладонь дольше, но девушка отняла ее на четвертом вздохе.
– Воины усмотрели хоть что-то веселое в этом скучном походе, – голос Юстаса стал настолько ласковым, что пощекотал кожу Исбэль и заставил ее улыбнуться, – Если солдат отправился в путь, то в конце обязательно должна быть славная битва. Вы же не хотите, чтобы жены выгнали мужей с порога, узнав, что они без цели протоптали десятки миль? Из трофеев у них только облизанные ложки в тарелках гостеприимных лордов. Пощадите их, светлейшая государыня, – хитро усмехнулся Юстас, – Вы просто не представляете, какие в Глаэкоре крепкие сковороды. Самые крепкие на континенте, а в женских руках еще и грозное оружие.
– Но если биться, можно и умереть…
Исбэль почему-то очень сильно не хотела, чтобы сегодня кто-то умер. Может быть, потому что не желала снова становиться пшеничной вдовой?
– Северяне не боятся вражеских мечей. Никто не уйдет, – голос Реборна был соткан из стали и холода. – Вам не удастся выставить нас трусами. Но если я паду, считайте, что вам улыбнулась удача.
Вдали нарастал гул. Волны били о каменную арку, подгоняя ветер. Реборн медлил. Он давно спешился с коня и сейчас гладил по голове Лютого, самовольно покинувшего повозку. Тот разлепил веки и держал нос по ветру. Впервые за весь поход пес начал меняться, туловище его преобразилось – от морды до кончика хвоста. Мышцы стали тверже, тело настороженно напряглось, клочья на его шерсти стали выглядеть воинственно. Лишняя шерсть повылетала, и он стал как будто глаже. Лютый принюхивался, чуя предстоящий бой и щурился совсем не от желания уснуть.
Еще немного и гул станет оглушительным – ветер запутался в арочной скале у храма, которая, словно горн, делала дыхание ветра сильным и громким. Инаркхи ничего не услышат, уже там, рядом со скалой, они оглушены ревом Безумного и, наверняка, проклинают собственного Бога.
– Мы были и не в таких передрягах, правда, парни? – армия его была готова и без пламенных речей. Реборн видел их глаза – они желали славы меньше, чем отмщения. Рыцари и солдаты оголили свои мечи, оруженосцы – свою храбрость, а повар чесал подбородок кухонным топором. В глазах он прочел жажду боя, некоторые взгляды походили на камни, иные пылали холодным огнем ненависти.
– Торн, помни об отце, – Реборн остановился около солдата, который уже и сам был не молод. Его отца, старика, только что отжавшего урожай топинамбура, привязали вместе с остальными к столбу, свежуя, словно скот. Торн кивнул – он всегда помнил. Проходя мимо Пайка, Реборн ничего не сказал, только посмотрел ему в глаза. Пайк даже не пошевелился, но они поняли друг друга без слов. Тогда, у подножия холодных гор, всю деревню загнали в амбар, заставляя признать первородство Безумного. Пайку не повезло – у него была красивая жена. Красивей, чем остальные. С нее не стали заживо сдирать кожу. Пайк слышал ее крики, когда инаркхи ходили один за другим за угол, пока старейшина клялся в преданности к Безумному. Удачливый старейшина уродился косым и криворотым, ведь окажись он красавцем, ему не повезло бы так же, как его жене и еще Курту, златокудрому стройному юноше, хорошо играющему на флейте.
Армия кронпринца вошла в деревню только к вечеру. Пайк нашел Дороти за амбаром, он не понимал, почему на его руках столько крови. Реборн взял меч из рук павшего солдата и вложил его в руки Пайку. «Ты должен сделать это сам, – сказал он тогда, – Ей не выжить. Любишь – убей». Пайк помнил, как Дороти прижималась к нему, ластилась в последний раз, несмотря на боль, смотрела большими влажными глазами, не могла говорить, но все понимала. Когда рукоять холодного клинка выскользнула из перебитых пальцев, принц сказал:
– Не отпускай.
– Что? – спросил Пайк, не совсем осознавая, что происходит и кто стоит перед ним.
– Возьми меч и не отпускай. Теперь он твой.
Пайк чувствовал, как боль его льется в холодный металл, как сердце его перебирается в рукоять, в лезвие. Каждый раз, когда на клинке оказывалась кровь инаркха, он чувствовал, как боль становится глуше, а душа его черствее. Пайк не знал, откуда у него столько умения обращаться с мечом – учился он очень быстро. Дороти – его меч, согревалась кровью врагов, а Пайка хранили боги. Он знал, что уже никогда не вернется к своей печи снова обжигать горшки.