Маринованные в уксусе грузди хорошо пошли с жареными ростками бобов. Но жадные, смешливые взгляды товарищей так и не получили должного удовлетворения. Крепок был Глухое Ведро. Оскорбленные рыцари расхорохорились, наевшись турмалиновых груздей следом за ним. Разве животы их слабее? Беккет доедал за всеми, когда те уже принялись бегать по кустам. Прошло уже много дней, но кишечное неистовство посещало воинов, порой, в самое неугодное время.
– Ауф, – донеслось тихое снизу.
Лютый усилием воли разлепил глаза, убеждая хозяина, что бдит. Сир Хардрок перевязал его лапу и обработал мазью бока, но жаловался, что тот слишком много ест – набитое брюхо мешало врачеванию.
Махнув на них рукой, Реборн стал спускаться к морю. Отлив выгладил побережье до блеска. Редкие травинки торчали сквозь отяжелевший песок, кое где валялась большая глянцевая галька. На мокрых песчинках отпечатались следы собачьих лап и другие следы, не многим больше их.
– Зачем каждый раз делать одно и то же, если результат одинаково плачевный? – спросил Реборн, поднимая с песка Исбэль. Та встала и терпеливо ждала, пока ее отряхнут от мокрого песка, словно ребенка.
– Упорством бралась не одна крепость.
– Упорством, а не упрямством, – возразил Реборн голосом раздражительным и невыспавшимся, – Вы слишком легки, а собаки слишком ретивы. Без должного подхода любое упорство – глупость.
– Это же просто игра. В ней главное надежда, а не результат. Но если вдруг получится, я очень обрадуюсь.
– Я же сказал вам, что не получится, – морской бриз стал более промозглым. Лето только начиналось, и ещё не успело накалить земли. Исбэль поежилась, а Реборн расправил плечи, – Эти псы привыкли к четким приказам, а не просьбам, – Реборн звонко свистнул. Герда замерла, проткнув лапами глубокие ямы на песке. Мгновение раздумий и она ринулись к хозяину, – К ноге! Сидеть. Вот так, молодец… Нравится за ухом?
– Отца в детстве покусала молочная сука. Он хотел посмотреть ее щенков. С тех пор отец не любил собак, мне неоткуда знать, как с ними обращаться.
– Достаточно пока знать только одно, – Реборн ещё раз похлопал по холке остроухую Герду, снял с нее ошейник вместе с цепью, и пустил суку в галоп. Та поняла свободу как приказ и понеслась по тяжёлому песку, выбивая из него снопы мокрых искр. Реборн повернулся к Исбэль и протянул ей ошейник с цепью, – Не беритесь за поводок, если не уверены, что сможете его удержать.
Исбэль хотела протянуть руку и взять ошейник, но благоразумно ее одернула. Реборн одобрительно кивнул.
– Почему вы не спите?
– Отвар люмпина прогоняет сон.
– Видно, как и немоту.
– Я могла говорить ещё к вечеру. Но для вас тогда у меня не нашлось бы приятных слов.
Исбэль отправилась к морю. За утро она проявила благоразумие уже дважды, поэтому Реборн позволил себе следовать за ней. Огненные локоны не были уложены и согревали своим огнем утреннюю прохладу. Кучерявая пена волн почти касалась ее ног.
Накануне случился прощальный пир, уже в который раз с битвы. Не известно, сколько раз у северян было принято прощаться, но последние несколько лун они только и делали, что объедались и напивались. Исбэль казалось, что нет этому конца и края. Неутомимый повар согнал служанок и упирающихся пажей и заставил их собирать сладкий щавель, обнаруженный им на пролеске рядом с побережьем. Те не только собрали его весь, но еще и перемололи всю уцелевшую пшеницу, пока повар отсыпался. Пиры получились воистину размашистыми. Сочная конина из-под вражеских спин, вываренная так крепко, что таяла на языке, сладкие лепешки со щавелем, утонувшие в запахе дыма, жирная похлебка из припасов, конфискованных королем у Безумного и море вина из ангаров Веселки. Голодным не оставался никто. Под тяжестью полных животов лагерь заснул еще раз. Только изредка из шатров доносился тихий стон раненых. Но быстро стихал – дурман-трава унимала боль. Некоторые умирали с улыбкой на губах.
– Посмотрите на раненых, светлейший государь, – отвечал на возмущение Реборна Турун Хардрок, – Они заслужили радость после боя. Раны их исцелятся быстрее, я видел это. Безумие подчиняется Воину, если его оружие использовать с каплей мудрости.
Солдаты не отказывались от помощи дурман-травы. Только Пайк со злостью ударил руку Хардрока, когда тот пытался дать ему лекарство. Он все звал свою Дороти и успокоился только тогда, когда в объятьях его оказался меч. Будто тот выпил его боль, всю, до самой последней капли.