После представления всех присутствующих, он огласил дату принятия жалобы от мистера Вейнса и зачитал от корки до корки его кляузу. Как я поняла, среди них был ещё мой типа защитник, представитель профсоюза. После того, как закончил читать псионик, слово взял именно он. Мужчина с полосатым галстуком — оставшихся я решила определить по галстукам, — привел запись нашего интервью с пострадавшим лицом и моё личное дело с Института. Копии документа уже лежали перед каждым членом комиссии. Они долго читали листочки и всё это время я просто смотрела по сторонам. Кругом — зал как зал, ничего сверхобычного, правда, рядом со столом сбоку стоял огромный телевизор с камерой на верхушке.
— Вам всё понятно, мисс Рейн?
— Вполне.
Он посмотрел на женщину, которая сидела за другим столиком позади меня и составляла протокол заседания.
Это же она встретила меня. Гм… А я и не услышала, как она вошла. С такими каблуками она бы точно не ходила на цыпочках. Да и образ у неё странноватый. Вроде бы псионик, а вроде бы нет. Занятно-занятно…
— Тогда приступаем к рассмотрению жалобы.
Первый вопрос задал второй слева в ужасном малиновом галстуке, но с бакенбардами:
— Вас зовут Анна Рейн?
— Да.
— Вы признаёте, что задели человеческое достоинство Эдварда Вейнса?
— Нет.
— До вашей встречи с ним вы были ознакомлены с личным делом мистера Вейнса.
— Да.
— Повлияли ли его деяния, за которые он уже получил справедливое наказание, на ваше отношение к нему?
— В некоторой степени.
— Отвечайте, пожалуйста, конкретно, — незамедлительно вставил слово его сосед.
— Любая дополнительная информация в той или иной форме меняет наше отношение. Так что, да, в некоторой степени.
— Без подробностей, — вновь сказал он резким голосом.
— Значит, всё будет столь поверхностно?
На мой вопрос никто и ухом не повёл, что мне оставалось лишь пожать плечами и моргать.
— Продолжим.
Вопросы сыпались разные и с каждого: бессмысленные, провокационные, личные. Я отстрелялась и спокойно ожидала вердикта, но в конце объявился сам пострадавший. Не лично, конечно, а через видеосвязь.
Решили провести очную ставку? Гм, занятно. Впрочем, это было личное пожелание самого Эдварда. И я уже запуталась, зачем так потакать ему? Ладно.
— Добрый день, уважаемые члены комиссии, — как всегда предельно вежливым голосом начал Вейнс. — Анна.
Он был в той же робе, что и в день нашего знакомства.
— Ну, здарова, Эд. Что за дела?
— Мисс Рейн попрошу без… — хотел что-то высказать председатель собравшейся комиссии.
— Нет-нет, всё в порядке, мистер Гарднер. Мне нравится, как она ко мне обращается.
Эм… Нравится?!
— Как жизнь, Анна? Как работа? Прекрасно выглядите. Правильно, что решили поменять те ужасные очки.
Да, что все прикопались к моему бедному аксессуару?!
— Так, нормально. Сойдет. А у тебя как? Что нового? Ездил куда-то, повидал что-нибудь нового?
— Ха-ха. Разве что мысленно. Но спасибо, что спросила.
— Рада за тебя. Так, что ты хочешь, чтобы я извинилась? И за что же?
— О, нет-нет. Просто хотел поговорить. Правда. Господа, не оставите нас на пару минут?
— И тогда вы заберёте все ваши слова?
— Разумеется, как договаривались.
— Что ж, десять минут. Не больше.
— Огромное спасибо, мистер Гарднер, — провожал их комплиментами Вейнс.
Что я заметила, это как заволновались все члены комиссии. Физически и внешне это, конечно, не увидишь, но в их поведении появились нотки тревоги. И когда в зале мы остались наедине, он продолжил:
— Я многое узнал о вас, Анна. И честно немного даже обескуражен. Нет. Заинтригован.
— С чего так?
— Расскажу потом.
— Гм… И как же вы что-то узнали, сидя в камере?
— О, нет. Это секрет, — улыбнулся Эд. — Впрочем, ничего особенного, просто переписываюсь и общаюсь с разными людьми. Времени у меня-то много. И я потратил его на вас, чтобы хоть немного подравнять уровень осведомленности друг о друге.
— Конечно. Много узнал?
— Сирота, выросшая в католическом приюте. Отец и мать — неизвестны. Переезд в другой приют после несчастного случая, потом год в приемной семье — Хантингтоны, кажется… Казалось бы, что в вас такого, что я не вижу, но так ощущаю. Давненько я не испытывал подобного, честно признаться, — необъяснимое чувство опасности. Может это из-за ваших глаз, как вы считаете? И позвольте поинтересоваться, вы, в самом деле, слепы?
— Ну, да, не видно, что ли? — постучала пальцем по линзам.
— Но как же вы тогда ориентируетесь?
— Догадайся. Выбор не большой.
— Ах… Псионика? Следовало сразу догадаться. Полученная травма как триггер… Знаю, читал. Пережитая клиническая смерть… Эффект пробужденной псионики. У меня есть теория о том, что она есть у всех людей, но у большинства просто спит.
— О, как. А ты многое знаешь о псионике.
— К сожалению недостаточно.
— Да ладно тебе, Эд, не прибедняйся.
— Хорошо. Хорошо, — улыбнулся мужчина, и что странно весьма искренне, как на мой взгляд. — Играете в шахматы, Анна?
— Нет.
— Настоятельно рекомендую. Я иногда играю сам с собой, мысленно. Это упорядочивает разум, дисциплинирует.
Мда… И сколько нам ещё так беседовать? Похоже ему всего-навсего не хватает общения.
