Вчера въ деревнѣ, куда я уѣхалъ очнуться отъ ужасной Московской жизни, я получилъ ваше письмо1 и послѣднія слова ваши о Христѣ взорвали меня и я написалъ вамъ рѣзкое письмо2 и свезъ его самъ на почту; но тотчасъ же послалъ за нимъ и взялъ его назадъ. Но все таки чувствую необходимость высказать вамъ хоть отчасти мое чувство. Не говорите, пожалуйста, о Христѣ и особенно мнѣ. Вообще не говорите о Христѣ, чтобы избѣжать того ridicule,3 который такъ распространен между придворными дамами — богословствовать и умиляться Христомъ и проповѣдывать, и обращать. Развѣ не комично то, что придворная дама — вы, Блудовы, Тютчевы4 чувствуютъ себя призванными проповѣдывать православіе. Я понимаю, что всякая женщина можетъ желать спасенія, но тогда, если она православная, то первое, что она дѣлаетъ, удаляется отъ двора — свѣта, ходитъ къ заутренямъ, постится и спасается, какъ умѣетъ. Но отчего придворное положеніе сдѣлалось дипломомъ на богословіе — это верхъ комизма. Мнѣ же не говорите о Христѣ, потому что Христосъ одинъ, также, какъ Богъ отецъ быль одинъ, но I[исусъ] Х[ристосъ] говорилъ Евреямъ, что мы съ вами не однаго отца дѣти — вашъ Богъ отецъ — дьяволъ, т. е. ложь. Такая же разница между моимъ и вашимъ Христомъ.
Я вѣдь въ отношеніи православія — вашей вѣры, нахожусь не въ положеніи заблуждающагося или отклоняющегося, я нахожусь въ положеніи обличителя. Я обличаю православіе въ отклоненіи, во лжи сознательной и безсознательной, и потому со мной больше дѣлать нечего, какъ или съ презрѣніемъ отвернуться отъ меня, какъ отъ безумца, или понять хорошенько то, въ чемъ я обвиняю православіе и признаться въ своихъ преступленіяхъ, или опровергнуть всѣ мои обличенія. Нѣтъ середины: или презирать, или оправдываться. А чтобы оправдываться, надо прежде всего понять. А для того, чтобы понять, надо прежде всего большую искренность (чѣмъ не отличается придворный бытъ); вовторыхъ надо много труда, вниманія и времени (тоже не часто встрѣчаемые при дворѣ); въ третьихъ надо смиреніе, а въ васъ я вижу гордость, не имѣющую предѣловъ — что вы думаете, то святой духъ думаетъ. —
И потому мнѣ нечего слушать о вашемъ Христѣ, я все это нетолько слышалъ, но изучалъ до малѣйшихъ подробностей. — Вамъ и вашимъ надо перестать прятаться за насиліе и принужденіе, а выступить защитниками своей вѣры, обличаемой во лжи, и смѣшать меня съ грязью. — Но этаго они не сдѣлаютъ (и вы не дѣлаете). А они будутъ молчать, пока можно, а когда нельзя уже будетъ, они убьютъ меня. И вы, говоря мнѣ о вашемъ Христѣ, содѣйствуете этому. Между мной и вами столь же мало общаго, сколько было между Христомъ и Фарисеями. — И я могу погибнуть физически, но дѣло Христа не погибнетъ, и я не отступлюсь отъ него, потому что въ этомъ только моя жизнь — сказать то, что я понялъ заблужденія[ми] и страданіями цѣлой жизни. Простите и вдумайтесь въ то, что я пишу.
Вашъ Л. Толстой.
Петербургъ. Зимній дворецъ. Графинѣ Александрѣ Андревнѣ Толстой.
Печатается по автографу, хранящемуся в ГТМ. Публикуется впервые. По содержанию ставим его вслед за письмом к гр. А. А. Толстой от 3? марта 1882 г. Датируем на основании слов: «Вчера написал вам резкое письмо», т. е. письмо от 3? марта 1882 г. (см. № 94).
1 Оно неизвестно.
2 См. письмо № 94.
3 Смешное.
4 Блудовы и Тютчевы — старинные дворянские роды, строго-православной традиции. Представители этих фамилий, современные Толстому, были известны как ревностные хранители заветов православной церкви. Так, гр. А. Д. Блудова (1812—1891), камер-фрейлина императрицы Марии Александровны, учреждала церковные братства. Дочь поэта Тютчева, Е. Ф. Тютчева (1835—1882), тоже камер-фрейлина, писала рассказы из священной истории, занималась переводом на английский язык проповедей Филарета и т. д. Это видимое несоответствие их придворной жизни с их желанием «проповедывать» и «обращать» особенно резко бросалось в глаза Толстому, тем более, что в своих отношениях с гр. Александрой Андреевной, тоже фрейлиной, он постоянно чувствовал их фальшь. Толстой знал лично и Блудову и Тютчеву еще с 1850-х гг.
Дорогой Николай Николаевичъ!
Виноватъ, что долго не отвѣчалъ вамъ, виноватъ, п[отому] ч[то] знаю, что отвѣтъ мой о вашей книгѣ1 вамъ интересенъ и молчаніе тяжело. Я какъ получилъ, такъ и прочелъ ее. Статьями о Герценѣ2 я б[ылъ] восхищенъ, статьей о Миллѣ3 удовлетворенъ, но статьями о комунѣ и Ренанѣ4 неудовлетворенъ. — Позитивисты говорятъ, что то, о чемъ люди думаютъ и всегда думали, — пустяки и не надо о томъ думать. Они не имѣютъ права этаго говорить и выходятъ изъ затрудненія, отрицая его. Это неправильно. Вы дѣлаете тоже, но хуже. Вы отрицаете не то, чтò думаютъ — а то, чтò дѣлаютъ люди. Вы говорите — они дѣлаютъ вздоръ. Задача въ томъ, чтобы понять чтò и зачѣмъ они это дѣлаютъ.
Этимъ мнѣ не понравилась ваша книга. — Простите не за правду, а за правдивость.
