3 Козловка-Засека, станция Московско-Курской ж. д., ныне «Ясная поляна».
Спасибо вамъ за хорошее письмо, дорогой Василій Ивановичъ. Мы какъ будто забываемъ, что любимъ другъ друга. Я не хочу этаго забывать — не хочу забывать того, что я вамъ во многомъ обязанъ въ томъ спокойствіи и ясности моего міросозерцанія, до к[отораго] я дошелъ. Я васъ узналъ перваго человѣка (тронутаго образованіемъ), не на словахъ, но въ сердцѣ исповѣдующаго ту вѣру, к[оторая] стала яснымъ и непоколебимымъ для меня свѣтомъ. Это заставило меня вѣрить въ возможность того, чтò смутно всегда шевелилось въ душѣ. И поэтому вы какъ были, такъ и останетесь всегда дороги. Смущаетъ меня неясность, непослѣдовательность вашей жизни, смущаетъ ваше предпослѣднее письмо, полное заботъ мірскихъ; но я самъ такъ недавно былъ переполненъ ими и до сихъ поръ такъ плохъ въ своей жизни, что мнѣ пора знать, какъ сложно переплетается жизнь съ прошедшими соблазнами, и что дѣло не въ внѣшнихъ формахъ, а въ вѣрѣ. И мнѣ радостно думать, что у насъ съ вами вѣра одна. —
О моихъ предположеніяхъ собирать долги1 и на эти деньги учредить что нибудь для пользы людей, долженъ сказать, что все это пустяки — даже хуже чѣмъ пустяки, это дурное — тщеславіе. Одно смягчающее мою вину и объясняющее обстоятельство это то, что я дѣлалъ это для своихъ, для своей семьи. Изъ денегъ, разумѣется, кромѣ зла (какъ и вы пишете), едва ли что нибудь выйдетъ, но для моей семьи — это начало того, къ чему я тяну постоянно, — отдать то, чтò есть, не для того, чтобы сдѣлать добро, а чтобы быть меньше виноватымъ. —
То, что мои доводы мало убѣдительны, я очень хорошо знаю. Ошибаюсь ли я или нѣтъ, но я думаю, что я могу сдѣлать ихъ неопровержимыми для всякаго человѣка логически2 разсуждающаго; но я убѣдился, что убѣждать логически не нужно. Я пережилъ уже эту эпоху. — То, чтò я писалъ и говорилъ, достаточно для того, чтобы указать путь ищущему человѣку; а ставъ на путь, всякій ищущій самъ найдетъ и найдетъ лучше и больше, и свойственнѣе себѣ доводы; но дѣло въ томъ, чтобы показать путь. Теперь же я убѣдился, что показать путь можетъ только жизнь — примѣръ жизни. Дѣйствіе этаго примѣра очень не быстро, очень неопредѣленно (въ томъ смыслѣ, что думаю никакъ не можешь знать, на кого оно подѣйствуетъ), очень трудно; но оно одно даетъ толчокъ. Примѣръ, доказательство возможности христіанской, т. е. разумной и счастливой жизни при всѣхъ возможныхъ условіяхъ, это одно двигаетъ людей и это одно нужно и мнѣ, и вамъ, и давайте помогать другъ другу это дѣлать. — Пишите мнѣ, и будемте какъ можно правдивѣе другъ передъ другомъ. Обнимаю васъ и всѣхъ вашихъ.
Л. Толстой.
Печатается по автографу, хранящемуся в ГТМ. Впервые опубликовано в Б, II, изд. 1, стр. 402—403. По содержанию этого письма ставим его вслед за письмом к В. И. Алексееву и А. А. Бибикову от 16 июня 1884 г.
Письмо В. И. Алексеева, вызвавшее настоящее письмо Толстого, сохранилось, но оно также без даты. Выдержки из него приводим ниже.
1 См. письмо к В. И. Алексееву и А. А. Бибикову, от 16 июня 1884 г. (№ 233). В. И. Алексеев писал Толстому: «Собирать старые долги.... не прибегая ни к каким официальным принудительным мерам, конечно, дело не трудное, и за него взяться можно, а особенно вместе с Алексеем Алексеевичем.... Но что касается до их применения с благотворительной целью, то это дело весьма трудное, и я себя лично по крайней мере считаю на это дело неспособным. Для этого следовало бы вам самому лично приехать и установить дело в той форме, как Вам желательно, тогда поддерживать его легче было бы.... у меня как то эти дела не выходят.... Вот например эти 300 р., которые вы мне оставили в последний раз для раздачи бедным крестьянам, столько неудовольствия вызвали они со стороны этих бедных по отношению ко мне.... так что кроме зла, кажется, я ничего тут не сделал» (АТБ).
2
