Первый локдаун. Южный город тонет в майском снегу. Девятнадцатилетняя художница Диан не может взяться за дипломную работу. Мир схлопнулся до закрытой квартирки, до лучшей подруги, которая все больше и больше отдаляется, но кому нужны эти твои тонкие чувства, когда у неё есть парень и маленькая собачка – тренировка перед ребёнком? А через стенку, запертый среди чужих вещей Артур, вспоминает жизнь, которой никогда не было, в которой он был великим князем, в которой он погубил свою возлюбленную колдунью Птаху.
Птаха
Окна открылись вниз
Твой сталью купленный трон
Весь из речного песка.
Мой неоконченный сон,
Что напела река,
Что напела легка.
Вот, мой милый рука —
Берись!
Твой затянулся полёт,
Этот облачный свод,
Что клеть, что жизнь.
Там в золотистой пыли
В перекрестие ветвей
Дети старой земли
Слуги вьюг и камней
Сторожат небеса.
Их зелёным глаза
Точно хвоя и мхи
Лихи
Горят.
Но важней во сто крат,
Что у запертых врат
Твой сталью купленный трон
В перекрестие крон
Из златого песка
Обнимает река,
Обнимает легка!
Небо пахнет карандашным грифелем, графитной стружкой на канцелярском лезвии, оно ветер и дождь, гроза непролитая, растяжки проводов: от дома к дому болтаются чёрные, из дома в дом тянутся длинные. Под одеялом небо отливает пурпуром, теплом и нежностью. Из коридора слышатся лёгкие шаги. Мне тепло и бестолково, я молчу, и время истончается, утром оно особенно зыбкое. Шагов не слышно. Знаю, Ася застыла у двери. Знаю, на ней зелёный халат – противовес моему нежному пурпуру. Бледно лазоревые волосы схвачены в тонкую косу. Не заходи. Не буди. Только одиннадцать. Рано ещё.
– Спишь?
Её голос – сиреневый шелест, ветер за окнами. Как на такой отвечать? Как не ответить?
С кухни, чувствую, тянет ванилью и дымом, чугунным жаром, балконной сыростью. Если признаюсь – придётся идти туда. Вставать и идти.
– Нет, – шепчу, чтобы не показаться грубой. Прячу губы в подушку. – Не сплю.
Я под одеялом, знаешь тут мягко, будто и мира нет за кромкой постельной, нет его, не найти, и меня не найдут. А знаешь? Знаешь, мне горы снились, белые такие, ледяные облака, холодные реки. Мне бы туда, мне бы к ним, на поляну розовую от иван-чая, мне бы в духмяный июльский день. Но за окнами, вижу, хмарится нечто грузное и дождливое, ну совсем не Домбай и ничуть не июль.
Ася теребит кончик лазоревой косы, сверху корни отросли – стали тёмные, как мои, сам кончик тоненький.
– Я оладушки испекла, – она улыбается, – с ягодами. Вставай.
И я встаю, поднимаюсь тяжелая, сонная. Ася смотрит вскользь, уже не смотрит.
День клубился за окнами:
крылья серые, быстрые,
непрожитый, но сотканный
чудесами да мыслями.
День стучался непрошеный:
«выпьем чаю с грозой?
по полянам некошеным
пробежимся. Окрой!
Я наполню туманами,
васильками поля,
и степными тюльпанами
заалеет земля.
Ты послушай, как шепчутся
молодые дубы,
а в цветах белых теплится
огонёк ворожбы».
Но ему не отвечу я,
отвернусь от окна.
До ненастного вечера
лучше буду одна.
Что мне свет алебастровый,
не меня он зовёт?
Это шорохи праздные,
тёмный облачный свод,
захвативший в объятия
васильки и поля,
мерит белое платье
со времён декабря,
рассыпает непрошеный
мокрый сумрак да снег.
По полянам некошеным
не случившийся бег.
День клубился за стенами,
призывая ветра.
Мы забытые пленные
это просто игра.
Я бреду по квартире нечёсаная, из окон дует, из групповых чатиков приносятся сладостные сообщения, о том, что пары не будет и следующей тоже не будет. Если бы не карантин, сегодня была бы живопись. Я бы бежала через гаражи с планшетом и тяжёлым рюкзаком. Надела бы что-то немаркое, потому что не умею аккуратно и, по сути, плевать уже. Сегодня был бы хороший день, только живопись и две пары педагогики.
Асина псина лезет под ноги, вьётся тявкает, я стою, прижавшись лопатками к мягкому и прохладному дверному дермантину.
– Ася, забери его!
Ася на кухне, в кухне два стула, древняя печка, мойка и всё. Собака…
– Арчи, ко мне!
Арчи виляет тонким хвостом, он мог бы быть чихуахуа, но родился бобиком, полукровка за три тысячи.
– Арчи, – возмущается Ася, и он, наконец, сваливает.
И мне, мне пора! Торжественный выход, приличные джинсы, чистая майка – мусор иду выносить. Можно без маски, слететь по ступенькам, выбросить и снова в подъезд, будто спасение в этом. Нет в том спасения, но мы послушные, дома сидим.
Я проваливался в чужой диван в чужой квартире, и темнота танцевала, меняла очертания вещей. Я ненавидел это чувство с самого детства, оно приходило нежданно, перед сном. Мои руки разбухали, как картонные коробки под водой, между пальцами зудело, сами пальцы тяжелели, готовы схлопнуть мир. Главное тут не за что держаться: предметы тоже могут вырасти и разорвать сухожилия между большим и указательным. Главное не закрывать глаза, не утыкаться носом в подушку, где тепло и сонно.
Надо считать. Один.
Если долго-долго сидеть на одном месте, так что бы молча без дела, без движения, то, знаете, цветы на обоях начнут двигаться, тени станут жирней и гуще, а другую комнату непременно заполнят демоны. Эти глупости я давно выучил. Не сиди, двигайся, смотри в окна, на экраны смотри, там спасение, там другие миры быстрые, сорные.
