Было видно, что стражникам не по себе. Все знали Бьярки. Он был десницей Ивара. Всегда рядом, как тень. Слишком мало времени минуло с тех пор, как старый князь умер, но порядки уже стали другие, и все-таки… Никто не смел бы отказать Бьярки, но даже эти два кметя чувствовали что-то в воздухе, которым был окутан боярин. Словно червоточина, вина, которую он ощущал перед побратимом, просачивалась сквозь одежду, выдавая его. Но Бьярки уже решился и отступать не собирался. Он был слишком близко к ней. Их разделяли только темные от времени бревна и двое неуверенных людей с рогатинами.
– Пропусти, – повторил Бьярки, высокомерно задирая подбородок, окидывая Безуя уничижающим взглядом. – Неужто думаешь, у меня нет княжеского дозволения?
– Хорошо, господин, – промолвил второй, Воила. Он кивнул напарнику, и тот принялся отворять тяжелый засов. – Но не гневайся, я все-таки доложу князю.
Бьярки сделал безразличное движение головой, и Воила тут же направился в сторону терема. Все внимание юноши теперь занимала лишь отпирающаяся дверь. Петли мерзко скрипнули, пустив по челюсти волну оскомины, и на него дохнуло сыростью, гниющими досками и мышами. Безуй, остановившийся на пороге, поднял светоч вверх, разгоняя кромешную темень клети.
Бьярки медленно зашел внутрь. В детстве они с Иваром часто играли, мечтая забраться в холодную. Представляли себя заточенными мятежниками или плененными князьями. Старались хоть одним глазком заглянуть в таинственный мрачный сруб без окон. Он будоражил их воображение и представлялся таким заманчивым.
Мальчишки. Что они тогда знали.
Бьярки огляделся. Клеть выглядела совершенно мертвой. Здесь не пахло жизнью. Слишком тихо и безнадежно. Он обернулся на Безуя и заметил в подрагивающем свете, как сквозь щели, мох в которых давным-давно истлел, влетают мелкие снежинки и оседают на полу тонкой серебристой пылью.
Взгляд юноши зацепился за кучу тряпья на лавке. Настолько крохотную и неподвижную, что Бьярки потребовалось несколько мгновений на осознание того, что это Гнеда. Ему хватило одного шага, чтобы добраться до нее. Боярин промешкал самую малость, не решаясь дотронуться до девушки, словно боясь, что от прикосновения она рассыплется в прах.
Бьярки осторожно раздвинул ворох ткани и нашел Гнеду. Она лежала, свернувшись клубком, и даже в слабом свете неверного пламени юноша рассмотрел, каким белым было ее лицо. На месте глаз виднелись синие провалы. Обкусанные, потрескавшиеся губы превратились в черную черту. И холод. Отчего-то Бьярки ожидал, что она будет такая же горячая, как в тот, прошлый раз, но кожа Гнеды оказалась ледяной. На мгновение ему почудилось, что девушка и правда мертва, и боярин быстро нагнулся к ее лицу, но она дышала, прерывисто и неглубоко.
Отбросив лохмотья, Бьярки бережно поднял Гнеду и обернул ее в свой плащ.
Однажды в детстве он нашел в лесу птенца. Тот был худой, почти без перьев, обтянутый розовато-прозрачной кожей, через которую просвечивали хрупкие кости, и Бьярки даже не смог понять, что это за птица. Птенец был отвратителен и беспомощен, но мальчику было ужасно жаль его. Бьярки так и не смог выходить беднягу.
Какого лешего он вспомнил проклятого птенца?
Голова Гнеды запрокинулась под тяжестью свесившейся косы, и Бьярки нагнулся, чтобы достать ее волосы. Девушка вдруг пошевелилась и издала что-то среднее между стоном и хрипом. Юноша замер, и она открыла глаза.
– Бьярки, – прошептала Гнеда, приподнимая голову и глядя неожиданно ясными очами, и он почувствовал, как дрожь прошибла тело от звука собственного имени из ее уст. Того самого, что боярин однажды запретил ей произносить.
И совсем без удивления, словно подтверждая загодя известную ей истину:
– Ты пришел.
Она слабо улыбнулась и снова закрыла глаза, возвращаясь на его грудь так, будто это самое надежное место в мире.
Бьярки застыл, страшась, что, если сделает хоть одно движение, что-то случится. Гнеда очнется ото сна или станет отталкивать, как тогда. Но она спокойно лежала в его объятиях, пока Бьярки тихонько баюкал ее, и истончившиеся руки девушки, провалившиеся ему за пазуху, начинали потихоньку теплеть.
Она сказала: Бьярки. Она понимала, кто он. Она ждала
Наверное, это было неправильно, но, сидя в затхлой темной клети, посреди клочьев паутины и въевшегося в стены отчаяния, держа на коленях истощенную, больную девушку, Бьярки чувствовал себя наполненным до краев счастьем.
– Что же ты наделала, – прошептал юноша, поглаживая Гнеду по голове и легонько покачивая, пока она лежала неподвижно, доверчиво прижавшись к нему всем телом, впитывая его тепло, – моя маленькая, глупая пташка, что же ты наделала.
– Он убил их, – тихо произнесла девушка.
Бьярки промолчал, продолжая ласково гладить ее, словно бредящего ребенка.
– Но я не хотела навредить Стойгневу. Не хотела и никогда бы не смогла, – почти задыхаясь, выговорила Гнеда, и Бьярки почувствовал, как холод змеей прополз по животу. – Ты веришь мне?
– Да. Я верю, – глухо сказал юноша, и его нутро стиснула железная лапа ревности.
