Подстилка топорщилась свеженабитым сеном, ее прикрывали новая овчина и вышитое одеяло, Твердятины подарки, а сверху… Сверху, сползая небрежными складками на пол, покоился серый шерстяной плащ, которым девушка по-прежнему укрывалась каждую ночь.
Взгляды, преломившиеся в одной точке, теперь встретились. В просиявших гневом глазах Бьярки больше не осталось хладнокровия, и Гнеда поняла, насколько напускным и ненастоящим оно было.
Свет заколебался, заставляя тени на стенах пошатнуться, и девушка быстро поставила жировик на стол, пряча руки за спину.
– Зачем? – Голос Бьярки был сиплым, и боярин уже не делал попыток совладать с ним. – Зачем ты мучаешь меня? Для кого ты на самом деле сшила ту рубашку?
– Для тебя, – удивленно прошептала Гнеда.
– Для меня? – Его голос неблагозвучно дрогнул, как задетая неумелой рукой струна. – И что же я, по-твоему, должен был с ней делать? Надеть на венчальный пир? А моя жена бы сняла ее, шитую тобой, в нашу первую ночь? Так ты задумывала?
Боярин трясся всем телом. Самообладание осыпалось с него одним махом, как снег с задетой ветки.
– Я скроила ее, пока ждала свадьбу с Браном, – тихо, не находя смелости взглянуть на Бьярки, проговорила девушка. – Представляла, что выхожу не за него, а за тебя.
Все произошло так быстро, что Гнеда и не поняла, как Бьярки вдруг оказался совсем близко. Он схватил ее за плечи и встряхнул, принуждая посмотреть на себя. Пламя испуганно колыхнулось, словно пытаясь вступиться за девушку, но вместо страха или боли Гнеда почувствовала наслаждение от его прикосновения. Ей хотелось, чтобы Бьярки сжал ее крепче, до синяков, до багровых отметин на коже, которые останутся, даже когда он уйдет.
Словно прочитав эту нездоровую мысль в ее взгляде, Бьярки опомнился и ослабил хватку. А она продолжала упиваться его близостью, запахом выжженной на солнце полыни, голубизной осеннего неба в злых глазах.
– Ты хотела его! – яростно прошипел Бьярки, и его речь была приправлена обличающей горечью. – Хотела престола и власти.
– Я хотела, чтобы ты ушел, – возразила Гнеда, боясь пошелохнуться, боясь, что он вспомнит о забытых на ее предплечьях руках и отдернет их, как тогда, в Твердятином дворе. – Если бы ты стал упорствовать, Бран убил бы тебя. Я пообещала ему, что сделаю так, что ты уйдешь. Пообещала, что добром стану его женой, если он отпустит тебя. Я не хотела говорить тех слов. Но еще больше я не хотела твоей смерти.
Они смотрели друг на друга один долгий миг.
– Все, что ты сказала тогда, – начал Бьярки, и голос снова подвел его, прервавшись. – Все это – правда. Трус, измывающийся над беззащитной девчонкой, вот кто я такой. Видят Небеса…
Он наконец отпустил ее руки, отступая, и Гнеду захлестнуло чувством невосполнимой потери. Она бесстрашно рванулась к Бьярки, но его взгляд, одновременно измученный и предостерегающий, остановил девушку в полушаге.
– Все, что я тогда сказала… В ложь легче поверить, когда она переплетается с правдой. Да, было всякое. Ты обидел меня, но нашел силы признать свою вину, и я простила тебя в тот же миг. Клянусь! – горячо проговорила Гнеда, и что-то неуловимо изменилось в очах Бьярки. Словно из лапы животного вынули занозу, и острая боль прекратилась. – Клянусь, я давно забыла о тех временах и помню иные твои поступки. Как ты избавил меня от позора на колядках. Как храбро сражался с сарынами, защищая свой город и семью. Как хотел взять меня в жены, невзирая на то, что был бы за это осмеян. Ты выходил меня из болезни. Ты хотел спасти меня из темницы и разыскал в плену у Брана, за что едва не поплатился жизнью. То, что ты сделал для меня, мог совершить только благородный, отважный, добрый человек.
Лицо Бьярки преобразилось изумлением, но он все еще внутренне боролся с собой, не решаясь верить.
– Почему ты отказала Ивару? – проговорил юноша так тихо, что она скорее прочла вопрос по движению губ.
Они безмолвствовали, стоя друг напротив друга, и Гнеде показалось, что тень Стойгнева крадется вдоль стен, прячась в темных углах.
– Знаешь, – наконец начала девушка, – ученый старец, заменивший мне отца, был переписчиком старых книг. Он рассказывал, что ему встречались диковинки, в которых сквозь верхние строки проступали иные, те, что когда-то были начертаны снизу. Оказывается, случалось так, что изначальные слова становились неуместными, а может, неугодными, и, соскабливая их, книжник наносил новые прямо поверх стертых. Но те, прежние письмена навечно въедались в кожу и были тут же, внизу. – Гнеда невольно коснулась правой рукой груди. – Так случилось и со мной. Может, ты станешь смеяться, но мне не забыть мига, когда ты в первый раз дотронулся до меня. Когда я в первый раз почувствовала твой запах и увидела цвет твоих глаз.
Бьярки смотрел на Гнеду не отрываясь, забыв дышать.
– Я до сих пор могу закрыть веки и ощутить яркий свет солнца и брызги на лице. Твой смех. Вкус давленой земляники. Это отпечаталось в моей душе навсегда. Навечно.
Бьярки судорожно сглотнул.
