Птенчик полностью

Сама не знаю, что я ожидала увидеть — просто найти мамины следы, узнать, что в доме она хотела сберечь. И вот он, код, который посоветовал продавец, выведен ее четким почерком внизу на телевизоре: наш телефон и год — 83. И на проигрывателе, и на крышке кофейного столика с обратной стороны — сияет в луче лампы нездешним бело-сиреневым светом. Мне вспомнилась пустая келья сестры Брониславы. Моя потерянная ручка с корабликом, выплывавшим из пролива в открытый океан. Вещи — это важно, еще как важно, они напоминают нам о том, кто мы есть. Когда я вылезала из-под стола, луч метнулся, высветив кое-что еще. Слова. Даже целые предложения. Лежа на спине, я стала водить лучом по строкам.

А долгая ли зима? Головку ей поддержите. Видите, как она болтается, словно на стебельке? Когда он подбросил монетку, она сверкнула над нами серебряным мотыльком. Кто там стоит в дверях? Алекс, Алекс, отдай. Моя очередь. Решка. Орел. Решка. Слишком дорого. Слышу, как бьется сердечко малыша. Я дома. Есть хочешь? Я дома.

Почерк мамин, но торопливый, буквы какие-то расхлябанные. Я снова проверила телевизор, проигрыватель и нашла еще строки. И сзади на обогревателе, и на подставке торшера, и на стене, когда отодвинула тяжелый комод в стиле ар-нуво.

Да ну, не разгорятся, совсем зеленые. Мы не сами себя создали. Зеленые, вдобавок сырые. Создать нас мог только Бог. А значит, все мы Божьи, все принадлежим Ему. Пробили мне руки-ноги, пересчитали все кости. Запекать до сухой шпажки. Элизабет Селина Крив. Элизабет Селина Крив. Смотри: ничего, только дым.

Всюду, куда ни направишь луч, новые письмена. На дне старого пароходного кофра, на обратной стороне венецианского зеркала над камином, за книжными полками и на книгах тоже. Я искала в столовой, на кухне, в спальне, в ванной, в прихожей — ни одной комнаты мама не пропустила. Писала даже на плинтусах за шторами, хотя там, куда попадал солнечный свет, строки выцвели и фразы обрывались на середине. Исчезли буквы и там, где часто трогали руками: на донышках ваз, которые я ставила на ладонь, когда стирала с них пыль; на уголках конвертов от грустных отцовских пластинок; на кулинарной книге, что я несколько раз в неделю брала с полки, ища, чем бы порадовать отца, высматривая новые блюда, которые мама никогда не готовила. Я только сейчас поняла, что после маминой смерти мы месяц за месяцем стирали надписи. Откуда нам было знать, что мы творим? И все же я мечтала вернуть каждую утраченную букву. Я узнавала отдельные фразы — обрывки церковных гимнов и молитв, излюбленные мамины словечки, ее полное имя. Другие я расшифровать не могла — судя по всему, воспоминания. Воспоминания и страхи.

Будет больно? Не забуду ли, кто я? Держись крепче за цепи и толкайся ногами — назад, потом вперед, в небо. Если умирает нищий, звезда с неба не сорвется. Я хотела ту, у которой глаза открываются и закрываются, но мне купили другую, попроще, с открытыми глазами. Отец Магвайр говорит, что все мы рождаемся безгрешными, но потом неизбежно грешим. Какая же ты умничка! Так холодно было на палубе, когда мы пересекали пролив. Я вцепилась в борт, ноги подгибались. Веллингтон далеко за кормой. Воздух пропитан влагой. Кто здесь? Кто здесь?

Скоро вернется отец. Я спрятала лампу черного света под кровать, за край покрывала с Холли Хобби. Затем бесшумно, будто опасаясь, что меня услышат, прокралась в ванную. Бледно-голубой мамин халат качнулся на крючке, когда я открыла дверь.

В зеркале на дверце шкафчика я выглядела старше и впервые узнала в своем отражении мамины черты — пухлую верхнюю губу, темно-синие глаза, прямые рыжеватые волосы. Провела пальцами по щеке, спустилась к ключице, к груди. Права Эми, мне нужен лифчик — и нужно, чтобы кто-то сводил меня в магазин “У Джеймса Смита”. Что вообще надо спрашивать в таком магазине?