Да, да, да, обрадовались мы.
Когда все разошлись, я принесла из коридора сумку, запустила туда руку. Сердце сжалось на миг: вдруг таблетки украли? — но вот он, пузырек, прохладный, как морская вода.
— Это вам. — Я протянула пузырек миссис Прайс. На душе было празднично, как рождественским утром.
— Что это? — Прочитав этикетку, миссис Прайс улыбнулась особенной улыбкой, предназначенной для меня одной. — Ты просто чудо, — сказала она. И спрятала пузырек в сумочку.
Вот что еще осталось в памяти с того дня: выходя из класса, я увидела в мусорном ведре у миссис Прайс лапку Сьюзен, крохотную, белоснежную, почти младенческую.
В день, когда хоронили маму, Лорейн Даунс[5] завоевала титул Мисс Вселенная. На следующий день мы с отцом смотрели финал, сидя бок о бок на диване, а у нас на коленях остывали тарелки макарон с сыром. За окном ветер обрушивался на стены, обшитые вагонкой, дождь барабанил по крыше. Она была такая красивая, Лорейн Даунс, — мягкие золотые волосы волной, белоснежная улыбка — первая красавица мира, родом из Новой Зеландии! Мы уже знали о ее победе и все равно делали вид, что не знаем, у Венесуэлы неплохие шансы, говорили мы. Ирландия может всех обойти. Когда Гамбии присвоили звание Мисс Конгениальность, мы согласились, что это серьезная угроза, — и тут же притихли, переглянулись и снова уставились в экран. Отец поднес к губам бокал.
“Мисс Вселенную” мы с ним смотрели каждый год и всегда оценивали участниц по своей системе, запредельно строгой — такая у нас была игра. В год маминой смерти мы стали еще разборчивей, у каждой выискивали изъяны: у Арубы жирные ляжки, мисс Гибралтар толстуха, Аргентина кривозубая, вдобавок размалеванная, у мисс Гондурас глаза слишком близко посажены. Мисс Багамы еле ноги волочит — ей мешает тяжелый национальный костюм, желтый, с солнечными лучами, на вид самодельный. Почему Финляндия в звериных шкурах, с дохлой лисой на голове? А у мисс Уругвай что за костюм — тореадора? Глядя на экран, мы выкрикивали свои оценки: четыре из десяти! Четыре с половиной!
Лорейн Даунс была в белом платье, с длинной гирляндой цветов кауваи[6] на плече.
— Это уже перебор, — сказал отец.
— А какой вообще у нас национальный костюм? — спросила я.
— Гм... — задумался отец.
Во время дефиле в купальниках мы не щадили никого, замечали бесформенные талии и толстые щиколотки, груди плоские и отвислые. Я уже знала, к чему присматриваться. Три с половиной! Три! Ведущий напомнил, что предварительный отбор в купальниках уже состоялся, в самых жестких условиях — у всех участниц купальники были одной и той же модели. Справедливо, заметили мы, — ничего не спрячешь под зигзагами и рюшечками. Отец плеснул себе еще. Дождь забарабанил с новой силой.
Вскоре отобрали двенадцать полуфиналисток и показали их предварительные баллы семистам миллионам телезрителей по всему земному шару. Самый высокий балл набрала США, и мы закричали: “Нечестно, нечестно!” Она была насквозь фальшивая. Мы ей поставили два из десяти. Во время рекламной паузы со сцены увели шестьдесят восемь проигравших, а потом начались интервью, и, услышав, какой у Лорейн акцент, мы слегка поморщились: неужели и мы так разговариваем? Венесуэла допустила промах: попросила переводчика, но в итоге обошлась без его помощи; она сказала, что хочет преуспеть во всех начинаниях, но лучше бы и вовсе ничего не говорила, лучше бы не раскрывала рта.
— Три! — закричала я.
— Три с половиной! — взревел отец. — Полбалла за красивые ноги!
Он отхлебнул еще.
Финляндия упомянула друга по переписке из Америки, а ведущий предложил: если кто-то из зрителей мечтает переписываться с такой же красоткой, пусть вышлют десять долларов, и он постарается помочь. США сказала, что хочет стать зубным врачом и спроектирует себе клинику в форме подковы, чтобы кресла там стояли полукругом, с видом на сад, а в саду резвились кролики и другие зверюшки.
— Кривляка! — закричали мы. — Кривляка! — Полтора балла, таков был наш вердикт.
Мы внимательно вглядывались в лица судей; им подавай длинноногую, загорелую, подумали мы, с длинными волосами и жемчужной улыбкой. Может быть, вроде Лорейн, говорили мы шепотом... мы все еще делали вид, что не знаем, кто победит. Отставили в сторону нетронутый ужин, отец снова наполнил бокал. Полуфиналистки спускались по широкой лестнице в новых купальниках из фиолетовой лайкры с темной тенью между ног, как будто там мокро. Это из-за освещения, решили мы, но неужели никто не заметил? Неужто не проверяли, не репетировали, чтобы все прошло гладко? Невидимая ведущая объявляла, сколько весит каждая из участниц, и Лорейн оказалась не самая легонькая.
Вдруг отец встрепенулся:
— Слышала?
— Что слышала? — переспросила я. — Дождь?
Отец убавил звук.
— Колокольчик.
Когда мама болела, отец принес из лавки колокольчик и поставил возле ее кровати — красивый, рубинового стекла, с прозрачным хрустальным язычком, — и долгие месяцы мы прислушивались, не нужно ли ей чего, и бежали на звук. Принести перекусить? Помочь умыться? Принести еще колотого льда, чтобы не пересыхало во рту?