Запах гари преследовал меня всю дорогу вверх по склону — прокоптились и волосы, и одежда, и кожа. Мало того, на подъезде к дому запах только усилился — и верно, мне не почудилось: на заднем дворе что-то горело. Бросив велосипед, я побежала туда.
Сквозь дым я не сразу различила отца. Глаза щипало, я заморгала — и увидела его под яблоней. На один безумный миг мне почудилось, будто он бросает в огонь мертвое тело, подошла ближе, смотрю, а это плащ. Мамин плащ.
— Папа! Что ты делаешь?
Возле его ног лежал ворох маминой одежды.
Он уронил плащ в костер и достал из вороха бархатную юбку, узкую в талии.
— Папа! — Он что, не слышит? Я схватила его за руку, вырвала юбку.
— Это давным-давно пора было сделать, — сказал отец. — Несколько месяцев назад.
Он взял сарафан с вишенками, и его я тоже выхватила, но то, что он уже бросил в пламя, спасать было поздно. Я узнавала обрывки — манжету от полосатой блузки, стоптанную подошву шлепанца. Голубой с золотом лоскут тафты от шаровар. Вздыбился рукав, наполнившись воздухом, и тут же опал, объятый огнем.
— А у меня спросить не догадался? — возмутилась я.
— Джастина, уже почти год прошел, а ты на вещи так и не взглянула.
Я оттолкнула его и сгребла в охапку то, что осталось. Отец меня не удерживал, и на том спасибо. Мамин голубой атласный халат я вернула на дверь ванной, а остальное — в шкаф. Заперла шкаф на ключ, а ключ спрятала в старую кукольную колыбельку.
Отец, когда зашел, ни слова мне не сказал, лишь молча поцеловал меня в лоб. Перегаром от него совсем не пахло.
В субботу отец снова встречался с миссис Прайс. Он купил себе новую рубашку, погладил ее на кухне, и запах свежего горячего белья смешался с ароматом одеколона “Олд спайс”, которым он спрыснул щеки. Проводив его, я вышла в сад и стала рыться в золе от костра. Нашла там пару металлических пуговиц, тусклых, как бельма.
Отец оставил мне денег на еду, уже в темноте я покатила на велосипеде в кафе взять жареной рыбы с картошкой, и неверный луч моего фонарика подсвечивал тротуар, весь в трещинах. В ожидании заказа я листала новозеландский женский еженедельник, разглядывая фигуры и позы моделей в “стильных комплектах для дождливых дней”. Мисс Похудение — 1983 признавалась, что сбросила двадцать пять кило ради мужа, который сказал, что не любит толстух. Биограф королевской семьи рассказывал, что королеве нельзя поправляться больше сорок шестого размера, потому что все ее туалеты расписаны на год вперед. В колонке советов я прочла письмо от школьницы, которая целовалась с соседом намного ее старше.
Теплый сверток с едой я сунула за пазуху, словно младенца, а дома за ужином смотрела “Славу”, которую отец терпеть не мог. В той серии студент-бунтарь спас директора, когда тот подавился яблоком, в студенческой столовой кидались едой и ставили танцевальный номер, а новая преподавательница английского, на самом деле певица, пела в пустом театре, хоть и говорила, что петь ей запретили из-за узлов на голосовых связках, — но это она все выдумала. Я перекатывала в ладони металлические пуговицы, вспоминая, откуда они. С пиджака? С шерстяной кофточки? Я начисто забыла. Досмотрев “Славу”, я отперла мамин шкаф и спрятала пуговицы в карман ее брюк в “гусиную лапку”. Ни звука в доме; отец вернется поздно вечером. Я принесла из гаража лампу черного света и залезла с ней в шкаф.
И, закрыв глаза, направила на стену луч в поисках маминого ответа.
Я стала бродить из комнаты в комнату, читая невидимые письмена — точнее, их остатки. Все больше слов выцветало со временем, и их было никак, никак не сберечь.