Летом в Турине тяжело – солнце с самого утра припечатывает улицы жаром, а после обеда их заливает душный смог. Зато вода здесь вкуснее, чем полная известняка Миланская, от которой чайник за неделю обрастает налетом толщиной в сантиметр. Конечно, далеко до горных родников, но все же…
Виола сидела у распахнутого окна, из сада пахло нагретой травой. Здание яслей было старым, с очень высокими потолками и толстыми стенами, которые оставались холодными даже в самую лютую жару. Поэтому и дети, и воспитатели старались скорее укрыться от солнца в темноватых коридорах с белыми отражениями окон в выглаженной до блеска плитке.
Шумная прогулка и обед остались позади, и теперь малыши спали. Виола читала книгу, слушая мерное сопение полутора десятка носов. В соседнем классе неспящие пятеро играли в тихие игры под присмотром Росанны. Неделя выдалась непростой, после смерти Лоренцо Виола никак не могла прийти в равновесие, а дети, ощущая ее уязвимость, капризничали больше обычного.
Маленькая Кристина, когда что-то делалось не по ее желанию, вставала перед Виолой и начинала выть на одной ноте. Причем безошибочно выбирала тональность, игнорировать которую никак не получалось. Виола терпела, сколько могла, а когда чувствовала, что начинает заводиться, звала помощницу и знаком просила отвлечь Кристину, забрать ее. Если малышку пробовала утихомирить сама Виола, та расходилась еще пуще, а с Росанной быстро успокаивалась. Виола пыталась копировать слова и интонацию помощницы, но даже это не помогало: Кристина чувствовала скрытый огонек раздражения и бунтовала. Виоле приходилось тщательно следить за собой, чтобы не вылить негатив на других детей.
После работы она поехала к центральной станции: нужно было обменяться посылками с Израилем через дальних знакомых, проездом заглянувших в Турин.
В коробке от матери лежала открытка с морским видом и логотипом израильской гостиницы, кунжутная халва для детей, тщательно обернутые в фольгу и целлофан баночки хумуса[1] и пакет с питами[2]. Свертки с «ношеной, но хорошей ведь!» одеждой – мама клала их всегда, хотя Виола просила ее этого не делать, не нагружать людей лишним довеском, не заставлять Виолу испытывать угрызения совести, отправляя очередную порцию старья в мусорный бак. В ответной передаче лежали сыры и колбасы, швейцарский шоколад, который, мама, конечно же, не съест, а положит под стекло в сервант, к другим таким же коробкам, неиспользуемым кофейникам с позолотой и шитым куколкам, которые всегда пахнут старым древесным лаком и, отчего-то, валидолом.
Виола простила ее. На расстоянии это всегда дается проще. Бартерный обмен создавал выгодную обеим сторонам иллюзию. Порой они подолгу разговаривали по телефону, иногда Виола даже не могла вспомнить – о чем, но спалось ей после этих бесед спокойнее обычного.
Карина все еще жила у родителей, как и ее трое внебрачных детей, периодически впадала в тоску и апатию, теряла очередную работу и просто сидела дома, а мать с отцом всячески баловали младшенькую, боялись лишний раз потревожить ее покой. «Все равны, но некоторые равнее»[3]… Виола давно отчаялась понять, по какой схеме распределялась в ее семье родительская любовь. Старшая сестра, с которой Виола тоже держала связь, жаловалась, что теперь, за неимением средней, сама превратилась в подкидыша.
Приехав домой, Виола раздала детям гостинцы и приготовила нехитрый ужин из пасты с покупным соусом: на что-то более заковыристое уже не осталось сил. Она положила в карман сигареты, по старой привычке начала спускаться к балюстраде, но на половине лестницы вспомнила, что ее присутствие там теперь вряд ли желательно. Виола все же продолжила путь с намерением забрать оттуда свой стул и переставить к себе на балкон.
Дверь в апартаменты Виетти была открыта и приперта булыжником. Виола на цыпочках подошла к стулу. Пластиковую ножку у самого парапета крепко обвил плющ. Пришлось сесть на корточки, чтобы отодрать наглую ветку. Бесшумно сделать это не получилось: пластиковые ножки при каждом движении скребли по камню.
– Вы мне не мешаете.
Виола резко вскочила, едва не влетев головой в выступающий край парапета. Массимо Виетти подал ей руку, помогая удержать равновесие.
– Извините за шум, – смутилась Виола, – просто этот плющ… я хотела забрать стул. У вас нет секатора?
– Не знаю, – он неуверенно оглянулся, – могу найти для вас нож. Но вы мне не мешаете, – повторил Виетти, снова повернувшись к Виоле. – Если вы только из-за меня хотите сменить привычное место, не стоит. И я все равно скоро уеду.
Виола села на стул, закурила.
– Будете продавать? – спросила она, кивнув на дверь.
– Дом?
– Картины.
Массимо вздохнул, тронул влажный от росы парапет, глядя на улицу.
– Я еще не решил. Не знаю, чего бы он хотел.
– А вы?
– Я хочу домой.
Это прозвучало так по-детски жалобно, что Виола улыбнулась. Массимо смущенно взъерошил волосы.
– Не люблю города. Разве что в Ванкувере можно жить, и то не везде.
– Америка? – удивилась Виола.
Это звучало слишком далеким путешествием для типичного итальянца-домоседа.
– Канада.
