Звонок телефона застал ее чуть не по локоть в массе для кабачковой запеканки. Номер был незнакомым. Виола прижала к уху мобильник, постаравшись запачкать по минимуму, и сунула ладони под воду. В трубке раздался голос Рашель Фаладжи, из-за проступившего сильнее обычного акцента сначала было не разобрать о чем девушка взволнованно говорит, вернее, кричит в телефон.
Холод проник под кожу, взметнулся по венам, достиг сердца и ощетинился ледяными шипами.
– Что?.. – глупо переспросила Виола. – Где?
– Я не знаю где, – плача, отвечала Рашель, на фоне слышались громкие голоса близнецов и еще чьи-то, гулкое эхо стреляло прямо в висок. Забытых под включенной водой рук Виола уже не ощущала. – Он не успел сказать! И какая была машина… Только «Не трогай меня» и потом шум, будто… они дрались… Я не знаю! – она заплакала, раздался шорох, потом голос Розарио.
– Мы уже позвонили в полицию, сразу. Они сказали, что всё сделают… всё возможное. Они его найдут, Виола!
Телефон выпал и, прокатившись по доске для резки овощей, завис над раковиной. На металлических стенках запрыгали блики. Виола выключила воду, вытерла руки, взяла телефон. Села на пол.
Итак, Давид сел к кому-то в машину. Наверное, возле трассы. Торопился, боялся не успеть. Он разговаривал с Рашель в этот момент, наверняка, извинялся за опоздание. Человек в машине напал на него. Что было после – неизвестно.
Полиция сделает всё возможное.
Итальянская полиция. Ну да, конечно. Группа медленного реагирования с задержкой от полугода до шести лет. Но, конечно, они пойдут. Как только допьют кофе, так сразу и пойдут делать это самое «всё».
Сто двенадцать. А в Израиле было сто[5].
Вежливые голоса.
– Si, siamo stati informati.
– Si, signora, stiamo lavorando.
– Ti chiameremo appena sapremo qualcosa[6].
Тишина, тик-тик-тик-тик – сердце, а, может, часы. Наверное, женский голос у уха уже не фантом Фаладжи, а Паола. Близнецы позвонили и ей. Может, даже прежде Виолы. Мама – это важно. Да.
– Mamma, cosa c’e?[7]
Это Ноа. Только губы не могут разомкнуться – мешают шипы. Расползлись по всему телу. Скоро пробьют себе путь наружу. Голоса нет. Ничего нет, только тиканье часов. Каждая секунда – круг ада. Это наказание. Такая извращенная месть чистых небес, отсроченная расплата. Что там написано в Священном Писании про детей и грехи родителей?.. А ведь если бы она не заставила убирать эту проклятущую чашку…
Чьи-то пальцы пытаются отнять телефон. Может, чтобы стереть кабачковую шелуху или капли воды. Но нельзя выпускать из рук предмет, до размеров которого схлопнулся мир. Он звонит очень громко, оглушает, бьет наотмашь, заставляя глотнуть воздуха. Руки дрожат. Но, не нажав кнопки, нельзя вынырнуть из ледяной, невыносимой неизвестности.
– Мам.
Что это за сипение, будто рядом треснула труба? Ни слова, все четыре языка бесполезны.
– Мам, все нормально, они меня домой подвезут, ну, carabineri, мы уже на проспекте.
***
Давид лежал на широкой маминой кровати и смотрел в лунный проем окна – никто не вспомнил о том, что нужно закрыть ставни. В спину уткнулась мама, под руками свернулась спящая Ноа. Мама не спала, он ощущал это. Мокрое пятно на футболке холодило кожу возле лопаток. А сам Давид плакать не мог. Не получалось. Только дышалось с трудом и немного подташнивало. А еще почему-то чувствовались мышцы в самых неожиданных местах – иногда подрагивали и все никак не могли расслабиться.
Тот мужик – то ли марроканец, то ли светлокожий суданец – понял, что совершил несусветную глупость, посадив в машину мальчишку, который в этот момент говорил по мобильнику. Осознав это, он перепугался и выкинул его в кармане трассы на Асти, забрав новенький телефон.
Давиду повезло, просто сказочно повезло. Только локоть ссадил об асфальт и чуть не схватил тепловой удар, пока шел вдоль дороги до встречи с патрульной машиной. Да еще на колене ощущались давящие точки, фантомный след чужих пальцев… Может, и правда то, во что верит Мартино – его спас ангел-хранитель. Правда, не совсем ясно, что католический ангел забыл у парня, который не очень верит во всякие «единственно правдивые» святые книги, еще недавно надевал на школьные праздники кипу[8] и ни разу в жизни не принимал причастия в церкви.
Рука осторожно погладила его по груди: мама думала, что Давид спит. Он не стал ее разубеждать, стараясь дышать тихо и мерно. Луна переместилась за дом, окно потемнело. Запахло озоном, колыхнулся тюль – может, к утру будет дождь… Давид усилием воли закрыл глаза и мгновенно упал в темноту без снов и видений.
***
Виола проснулась очень рано. Осторожно раскрыла спящих детей – оба вспотели под одеялом, Ноа отодвинулась от брата на самый край, у Давида волосы прилипли ко лбу. Она прошлась по дому, остановилась у раковины в кухне. Кто-то, скорее всего, Паола, прибрал беспорядок. Миска с тертыми кабачками стояла в холодильнике, затянутая пищевой пленкой. Доделывать запеканку нет сил, можно просто пожарить овощные оладьи.
