– Что? – рассеянно спросил Максим.
Она коротко ответила:
– Ну, у Боттичелли.
Не объяснять же ему, такому умному и начитанному, что они сейчас похожи на картинных бога и богиню, которые в своих развевающихся драпировках парят между небом и землей. А он снова не понял, его мысли в тот момент были не очень четкими. Он давно ожидал этой близости, но не подозревал, что она так ошеломит его.
Хрупкость Анны вызывала в нем острое и противоречивое желание – защитить и в то же время сильно стиснуть это стройное нерожавшее тело. И он снова ласкал ее, теряя голову и причиняя боль, и умолял о пощаде, и замирал от счастья. Она прикладывала пальчик к его губам: тихо, соседи услышат…
Анна провожала Максима до двери – раскрасневшаяся, теплая, в расшитых домашних туфельках. Привстав на цыпочки, прижалась к нему, и он сразу расхотел уходить, забыв про неотложное дело в Горсуде. Там было восемь объемистых томов и всего два дня на подготовку к процессу. Но она со смехом вытолкала его – у нее больше нет времени, ей пора собираться в театр.
Потом в своем дневничке Пекарская отметила этот день одним-единственным словом: «Затмение».
В кабинете у Днепровой, чиновницы Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром, в углу багровел кумач, а письменный стол был обит зеленым сукном. Такие столы были у многих советских руководителей. На плотном войлоке удобно работалось: бумаги не скользили, карандаши не падали на пол.
Днепрова радушно встретила гостей.
– Была, была у вас на представлении!
Она протянула свою жесткую ладонь Турынскому.
– Поздравляю с последней успешной работой!
– Вас тоже поздравляю! – Днепрова улыбнулась Иварсону. Тот галантно склонился к ее руке, собираясь поцеловать, но спохватился и ограничился неловким рукопожатием.
Чиновница подошла к Пекарской.
– Прекрасная роль!
И Анна почувствовала ее по-женски оценивающий взгляд.
У Днепровой была спортивная фигура и дорогое, но скромное платье с брошкой: две «Х» и букетик на эмали обозначали не какую-нибудь дамскую ерунду, а двадцатилетие пролетарской революции.
– Устраивайтесь, товарищи! – Чиновница обвела рукой свой кабинет, где кроме стульев стояли еще кожаный диван и кресла.
Делегация «Аркады» весело и шумно разместилась в тесноте, двоим места не хватило, пришлось принести стулья из приемной.
– Попьем чаю?
Сразу появились подносы с чашками, конфетами, печеньем. Их внесли пожилая секретарша в пенсне и еще одна робеющая помощница.
– Ольга Александровна, – в голосе Днепровой зазвучали строгие нотки, – а сахар где?
Секретарша испуганно прижала руки к рюшам своей старомодной блузки. Оплошность тотчас исправили.
– Прошу! – пригласила всех Днепрова.
Гости, немного осмелев, зашуршали фантиками, забряцали ложечками.
– Товарищи, я позвала вас с надеждой на большой и продуктивный разговор, – начала хозяйка кабинета. – Как вы знаете, на заседании Политбюро ЦК нашей партии было решено организовать комитет по делам искусств при Совнаркоме. Доклад делал сам товарищ Сталин…
Бряцанье ложечками и шуршание фантиками сразу прекратились.
Днепрова говорила долго. О том, что это вопрос государственной важности. Что руководство теперь будет вестись из этого комитета, где будут созданы управления для всех искусств и, разумеется, для театров.
Гости с тоской наблюдали, как стынет чай в их чашках, и старались понять, чем для них лично обернутся все эти новшества. Одно уже было ясно – борьба с враждебным пролетарскому искусству формализмом усиливается.
– Формализм служит для прикрытия пустоты или нищеты души, – продолжала Днепрова. – Очень правильные слова нашего пролетарского писателя Максима Горького!
– Да, – зачем-то вставил Турынский и сразу пожалел об этом.
Она замолчала и проколола его своим строгим агатовым взглядом. А он, ненавидя себя за вдруг истончившийся голос, пролепетал:
– Но ведь нашу «Аркаду» нельзя обвинить в грехе формализма.
Аппаратчица отодвинула от себя чашку с вензелями, неторопливо достала папиросу, чиркнула спичкой.
– Товарищ Турынский. Я согласна. С положительными отзывами. О ваших последних. Пьесах.
Она сделала глубокую затяжку и значительно произнесла сквозь дым:
– Поэтому и буду отстаивать ваш театр.
– Отстаивать?! Что, мы опять в опасности? – подскочил Турынский.
Он пришел сюда, ожидая услышать добрые советы. Он даже собирался попросить Днепрову о некоторых поблажках.
А та сказала с улыбкой доброго палача:
– Есть мнение открыть в вашем здании театр народного творчества. Так что ваше существование находится под вопросом… Многих там, – она со значением вздернула к потолку брови, – смущает само название вашего холла. Ну что это такое, как не подражание? Вдобавок в спектаклях прослеживаются представленчество и неоправданная сатира.
– Почему неоправданная? – не выдержал Турынский. – Ведь время беспринципного смеха давно кончилось.
Чиновница неторопливо затушила свою папиросу о бронзовую подставку. Она была страстной и неопрятной курильщицей – ее стол был прожжен в нескольких местах, пепельница полна окурков.
