Неподалеку раздались крики. Это другой вохровец нападал на заключенного, но тот не поддавался, прикрываясь от него своей лопатой. Мутноглазый тоже бросился к непокорному и, повалив на землю, стал душить его черенком лопаты. Женщины наблюдали за ними, причитая и плача. Когда заключенный начал задыхаться, охранник ослабил нажим. Но, дав мужчине ожить, надавил по новой.
– Лучше убей его сразу, хватит издеваться! – закричала товарка Анны.
– Как хочу, так и убиваю! – ответил мутноглазый. Он наслаждался мучениями жертвы.
После работы Пекарская сидела в бараке у печки, покачиваясь и рассматривая свои огрубевшие руки. В кармане лежало очередное письмо от Максима. Он прошел войну до самого Берлина, был трижды ранен, награжден орденом Красной Звезды.
Он признавался, что Анна по-прежнему живет в его сердце. В самые трудные минуты на фронте, когда вокруг грохотали орудия, когда он замерзал в палатке, память вдруг дарила ему прекрасные звуки из прошлого – звон хрустальных бокалов, звуки джаза, шелест вечернего платья и смех Анны. Разыскивая ее, он отправлял запросы куда только можно, а правду узнал от Раи. И сразу началась переписка.
«Аннушка, ты потерпи там хоть немного. Прямо сейчас хлопотать о твоем досрочном освобождении не получится. Хотя я не читал твое дело, верю в тебя как в советскую актрису. Не твоя вина, что ты эти годы была не со своей страной. Но есть вещи, которые больше нас. Государство так решило, значит, надо это принять. На этом завершаю свой политчас. На днях встречусь с Райкой, организую посылку. Она просто рекордсменка по болтовне и слезам. При звуке твоего имени из ее глаз изливаются литры соленой влаги. Надеюсь, что по крайней мере ты там не хнычешь. Сообщи, как отправить тебе деньги».
Пекарская задремала, неловко ссутулившись на чурке возле огня. Ей начал сниться восточный город. На улице росли тоненькие молодые тополи, а на углу стоял старый развесистый карагач, под его ветвями можно было спрятаться от палящего солнца. Анна прятаться не хотела, она тянулась к теплым лучам, но холод ледяным клубком ворочался в груди.
Здание с куполом было ей хорошо знакомо. «Колизей». Конечно же, это ее театр, она здесь танцует! Она живет в этом городе. На улицу выплыл караван. Между горбами верблюдов сидели тихие женщины в паранджах и девочки со множеством длинных косичек, мальчики с чубчиками, которые были украшены перышками-оберегами. Кочевники в своем легком разноцветном тряпье были из мест, где благоухал летний зной и на вечнозеленых ветках крутили умными головами большие яркие птицы.
Господи, поежилась Анна, ну почему им тепло, а мне до сих пор холодно. Один мальчик повернулся к ней и крикнул что-то веселое. Она улыбнулась, помахала ему рукой: «Не слышу тебя!»
– Аня, песню хочу, – сказал мальчик голосом одноглазой бандерши. – Спой, Аня.
Караван растворился в спертом воздухе барака. На месте бездонного голубого неба снова была стена с клопиным гнездом, замазанным глиной.
– Устала я сегодня очень, девочки…
Но никому не было дела до ее жалоб.
– Опять ту самую спой, – не меняя тона, приказала бандерша. Ее здоровый глаз в упор смотрел на Пекарскую. – Про леди хочу послушать.
У бандерши имелся любовник, он тоже был авторитетом. Красивый зэк с мелкими мышиными зубками вкрадчиво ступал в своих мягких лайковых сапогах. Звали его уменьшительно-ласкательно, Ленчиком.
И Ленчик, и бандерша были свободны от трудовой повинности, их работа существовала только на бумаге. Днем, когда барак пустовал, зэк навещал свою подругу.
Анна продолжала сидеть в оцепенении, но «шестерки» уже водрузили аккордеон ей на колени.
– Давай.
И Пекарская, ничего не чувствуя, заиграла, запела ненавистную песню про матроса и леди. Даже полуживая она оставалась профессионалкой. Зэчки опять плакали, и бандерша, расчувствовавшись, опять трогала свою грудь… Анна мысленно позвала Максима: «Дорогой, спасибо тебе, конечно, что хлопочешь. Но остановись, нет смысла дальше беспокоиться». Как быстро, оказывается, выходит из человека жизнь…
Открылась дверь, в сопровождении охраны появился лагерный чин. Он был в бурках и в накинутой на плечи светлой бекеше из овчины.
– Кто у нас тут с музыкой? – спросил он.
Пекарская безучастно сидела, положив руки на свой Buttstadt.
– Мы организуем лагерную самодеятельность, – сказал ей офицер. – Аккордеон ваш очень пригодится, и вы к нему в придачу.
– Я его по самоучителю освоила, – ответила Анна. – А так я только на рояле хорошо играю.
Чин махнул рукой.
– Рояль или аккордеон – разница небольшая! И там и там клавиши. У нас все артисты кое-как играют. На то она и самодеятельность!
После его ухода зэчки обменивались впечатлениями.
– Сразу на «вы» заговорил!
– Вот что значит артистка!
До них пока не дошло, что они только что потеряли и матроса, и леди, а вместе с ними альбатроса и всю прочую красоту, которая так приятно волновала их сердца.
– А ведь тебя, Аня, в «придурки» сейчас перевели. Сможешь без охраны по лагерю ходить, – сказала бандерша.
