Так и получилось. «Придурками» в лагере называли тех счастливчиков, которым удавалось благодаря своим талантам или образованию попасть в число обслуги.
У Анны стало больше свободы, ее сняли с общих работ. И это было еще не все. Максим старался использовать свои связи, чтобы перевести Пекарскую на Воркуту. Там был профессиональный театр, в котором играли заключенные. Хозяин тех мест слыл большим театралом, он собирал таланты по всему Гулагу.
Одним погожим днем артистка самодеятельности ИТЛ Анна Георгиевна Пекарская вышла из домика начальства и зажмурилась от яркого солнца. Но ее глаза тотчас широко раскрылись: двор был заполнен только что прибывшими зэками. Эшелон привез очередную партию из Москвы. Большинству предстояло отправиться дальше по этапу, а пока что заключенные сидели на земле в ожидании своей участи.
Анна заметила среди них печального наголо обритого человека, который был очень похож на… Нет… Неужели это…
– Ниша!
Полотов поднял голову, слабо помахал ей рукой. Он выглядел очень жалким.
– Сиди здесь! – приказала ему Пекарская. – Никуда не уходи!
Она бросилась обратно к начальству.
Дверь в знакомом кабинете была приоткрыта. Сквозь щель на Анну внимательно смотрел глаз вождя с портрета на стене, и виднелись спины лагерных офицеров. Набравшись смелости, Пекарская постучала в эту приоткрытую дверь.
– Извините меня, но дело срочное. Там среди только что приехавших по этапу есть артист, который вам нужен!
– Как его фамилия? – спросил капитан, тот самый, ответственный за самодеятельность.
– Его зовут Даниил Полотов. До войны он был очень известным. Он придумает и поставит совершенно роскошный спектакль, создаст в лагере невиданную художественную самодеятельность!
Нервничая, она обращалась не только к офицерам, но и к вождю на стене, как будто ожидала от него одобрительного кивка.
Офицер обрадовался.
– Ну значит, надо снимать этого великого артиста с этапа! Придумаем ему какую-нибудь должность.
– А чего тут придумывать, – сказал другой начальник. – Будет заведовать самодеятельностью, если такой талантливый.
Полотов был осужден по той же 58-й статье. На допросах он громко возмущался, что и так пострадал от немцев, а теперь свои преступником называют. За строптивость ему дали на год больше, чем Пекарской. И вот они опять оказались вместе – пара неразлучников в одной клетке, два зэка из ТОЗэКа.
Но Полотов так и не успел создать на Печоре «невиданную» самодеятельность. Он даже не успел толком освоиться. Через две недели его и Пекарскую вызвали к начальству, и расстроенный капитан, чуть не плача, сообщил, что на обоих пришла заявка из Воркутлага.
Они стояли перед ним в том самом кабинете, под портретом вождя.
– Вот, требуют перевести вас для прохождения наказания в областной театр… – сказал капитан. – Не хочется отдавать вас, но ничего не поделаешь.
Он не подозревал, какие мощные рычаги были приведены в движение в Москве, чтобы эта заявка появилась на свет.
Едва они вышли во двор, Полотов воскликнул:
– Вава, мы становимся «придурками» высшего разряда!
– Да. Говорят, там настоящий театр.
– Как же это здорово, Вавка! Мы возвращаемся в искусство.
На радостях он захотел поцеловать ее. Пекарская вежливо отстранилась. Полотов поник, но ненадолго. Ликование переполняло его.
– В жизнь возвращаемся!
Что это по-прежнему будет не жизнь, а выживание, они поняли вскоре после прибытия на Воркуту.
Утром кипела черная метель. Ветер хлестал, наметая снежные шапки на бараки и вышки. Заключенные артисты, человек двадцать в ватниках с нашитыми на шапках, на груди и спинах номерами, вышли из лагеря. Лозунг над лагерными воротами был скрыт за густой снеговертью, но все и так помнили его наизусть: «Честный и самоотверженный труд – путь к досрочному освобождению».
По бокам, впереди и сзади колонны шли вохровцы с собаками. Шаг зэка в сторону считался побегом. Конвой стрелял без предупреждения. Заключенным и их конвоирам предстояло пройти почти два километра, задыхаясь от пурги. Теперь этот маршрут будет ежедневным и для Анны.
К концу пути метель утихла. Снежный занавес исчез, и Пекарская не поверила своим глазам, увидев величественное белое здание с колоннами. На его фасаде застыли гримасы театральных масок, над входом висел лозунг про план великих работ, намеченных партией. А рядом стояла оленья упряжка, в ней в своих меховых малицах и пимах сидели ненцы. Только коренные жители выглядели естественно в этом бескрайнем сугробе под названием тундра. Все остальное казалось миражом.
В театре было еще чуднее. Там курили и смеялись балерины в пачках и зэковских телогрейках. Режиссер в стеганых штанах, заправленных в грубые и высокие, почти до колен, валенки с отвернутыми голенищами повел Анну на сцену. Она окинула взглядом партер и ложи.
– Вот это размах! Как в Москве.
– Люстры хрустальной в две тонны не хватает, – то ли пошутил, то ли всерьез заметил режиссер.
Размах и вправду был столичный: сразу две труппы, музыкальная и драматическая, шестьсот спектаклей в год, плюс выездные концерты на шахтах и в поселках.
Режиссер с гордостью сказал:
