– Так что вот так. Не зря нас называют жемчужиной Заполярья. Вы здесь отогреетесь… Ну что, Анна Георгиевна, начинаем работать?
Анна радостно закивала.
– Начинаем!
На репетиции Пекарская повязала голову платочком и работала, работала с полной отдачей, как ломовая лошадь. Потом пили чай. Круглолицая украинка Верочка, она исполняла здесь почти все меццовые арии, угощала коллег домашней едой и белым хлебом. Верочка была вольной, на Воркуту ее привез муж, начальник лагерного режима Чернега.
В клетке прыгала канарейка. Верочка и ей дала крошек. Птичка поклевала и благодарно запела, тряся хвостиком и клювом: «тю-тю-тю!» Ее радостные переливы и ярко-желтый окрас напоминали о солнечном лете, и Пекарской вдруг стало хорошо, словно она вернулась домой. Вдобавок в труппе оказались старые знакомые: клоун Сережа, косоглазая балерина Ляля. Жена Иварсона попала на Воркуту еще в годы войны.
Во время чаепития Анна то и дело трогала щеку.
– Опять десны беспокоят? – спросил Полотов.
– Да ничего страшного. Болезнь моряков восемнадцатого века, – отшутилась Анна, она не любила обсуждать свои болячки.
Сидевшая рядом Ляля усмехнулась.
– А в двадцатом веке сами знаете, чья болезнь…
– Это недостаток витаминов, – забеспокоилась Верочка. – Надо срочно принимать меры!
– Я свою цингу сырой картошкой за две недели вылечила, – сказала Ляля.
– Так я принесу завтра! – сразу пообещала Верочка. – Ой, что такое говорю. Зачем картошка? Ведь у меня лимон как раз созрел.
– У Верочки дома маленькая оранжерея, – сообщила Ляля Пекарской и Полотову. – Балует она нас. И не только лимонами.
– Да какая там оранжерея! Два деревца…
Верочка вздохнула.
– Настоящий сад в Чернигове остался. Мама мне пишет, весна в этом году у них ранняя. Скоро абрикос зацветет…
– Сильно скучаете по Украине, Вера?
Верочка кивнула. Все замолчали, вспоминая родные места. А Верочка подперла рукой пухлую щеку и негромко запела:
К ней присоединилась сидевшая за столом оперная певица, драматическое сопрано из Ленинграда.
Ничто не могло сравниться по нежности с украинской песней. Два прекрасных женских голоса заставили всех на время забыть про чай и недоеденное угощение. А Верочка, тряхнув головой, вдруг рассмеялась:
– Но если мужа переведут отсюда, то буду скучать по Воркуте! Думала ли я, что без образования и опыта смогу выступать на одной сцене с мастерами?
– У вас прирожденный талант, – сказала ей ленинградка. – А опыт дело наживное.
– Конечно, – благодарно согласилась Вера. – Ведь я лучшее образование здесь получаю!
К Пекарской подошел немолодой мужчина с тонким нервным лицом.
– Ваш поклонник еще по музыкальному холлу… – представился он. Его щека дернулась от тика. – Давно покорен.
Перед тем как отойти, мужчина поцеловал Анне руку.
– Надеюсь однажды вас изобразить.
– Он художник, известный портретист, – объяснила про него Ляля. – Попал в окружение под Вязьмой, в плену рисовал немецких офицеров.
Анна вздохнула:
– И это, конечно, были не карикатуры.
Мимо прошла улыбчивая актриса. Маленькая коротко стриженая голова и блестящие глаза придавали ей сходство с красивой змейкой. Пекарская ответила этой дружелюбной женщине улыбкой.
– Будьте с ней осторожны. Это наша стукачка, – брезгливо предупредила Ляля.
Анна с благодарностью запоминала все, что рассказывала жена Иварсона. В этом новом мире ей было бы трудно без проводника.
На дальнем конце стола замер над своим чаем дирижер. Он вроде бы и слушал общие разговоры, но не участвовал в них, поглощенный собственными мыслями. Про него Ляля сообщила, что он руководил симфоническим оркестром Мосгоркино.
– Попал сюда за то, что был в плену, хотя два раза оттуда бежал.
Справа от дирижера сидел лучший бас театра. Мастер крупных оперных форм что-то подсчитывал вместе с собеседниками, деловито загибая палец за пальцем.
– Это бывший солист всесоюзного радио, – сказала Ляля. – Помните по утрам – «Широка страна моя родная»? Теперь она точно широка для него.
Ляля и в лагере не избавилась от своей насмешливой манеры.
– За что он здесь? – спросила про солиста Анна.
– Попытка измены родине… Когда немцы подходили к Москве, придумал поехать к себе на дачу. Это было как раз в сторону фронта.
Среди актеров появился человек с фотоаппаратом, штативом и черным покрывалом. Он, это сразу стало заметно, был душой общества: все потянулись к нему, разговоры оживились, зазвучал смех.
– А вот и наш дорогой Вильнер!
Анна с удивлением всмотрелась в мужчину. У него было располагающее лицо с красивым крупным ртом и тронутая сединой шевелюра.
– Неужели тот самый, который…
– Да, тот самый. Сценарист. Сталинская премия и прочие регалии, – подтвердила Ляля. – Он здесь тоже в «придурках». Фотографом работает.
– Господи, а он-то по какой статье?
Ляля недоверчиво покосилась на Пекарскую своим шальным глазом.
