– Вот, приехал на гастроли… – то ли просто сообщил, то ли пожаловался он. – И ничего зимнего с собой не привез. Знал, что у вас тут прохладно, но не в июне же!
– Сережа, пошли быстрее ко мне, я чаю сделаю.
Пекарская потащила Иварсона за собой. По дороге он отобрал у нее сумку. Такая петербургская куртуазность по поводу старенькой холщовой сумки, в которой лежали картошка, консервы и банка с макаронами, показалась Анне забавной.
– Говорят, вы скоро в Москву уезжаете? – спросил Иварсон.
Она кивнула.
– ТОЗК меня обратно берет… А еще меня берет…
Анна сделала выразительную паузу, когда был слышен только скрип мокрого снега под их ногами, и объявила с напускной торжественностью:
– …Вильнер берет. Замуж. Скоро увидимся с ним в Москве.
Пришедший к власти Хрущев простил многих, кто «из-за несознательности» или «по малодушию» сотрудничал с фашистами. Анне тоже разрешили жить в столице.
– Поздравляю! Вижу-вижу, что вы счастливы. Глаза горят! А я вот, Аня… свою единственную любовь потерял… Скажите мне, ведь вы все знаете, как она… как ее…
Иварсон осекся, не находя слов.
Анна начала не сразу. Надо ли ему знать про оранжевую Лялю в серебряном гробу?
– Сережа, она просила передать вам…
Но он сам остановил Пекарскую.
– Погодите.
Сергей суетливо поискал платок, промокнул глаза, долго тер свой острый шведский нос. Вдруг стало заметно, как сильно он постарел. В нем ничего не осталось от прежнего веселого щеголя. Его сын, бесценный Лялин мальчик, вырос в доме у тетки и давно отбился от рук. А дочь, та самая Анечка, чуть не погибла в блокадном Ленинграде. Ее спасение отец Иварсона оплатил фамильным золотом и собственной жизнью.
– Аня, ну как же так получилось? – опять спросил Сергей, собрав силы для разговора.
– Сережа, вы ведь знаете, какой Ляля была…
– Знаю. Лялька отчаянная. На зоне у нее шансов не было.
Он говорил о жене, словно она оставалась живой. До встречи с Лялей его жизнь была вполне благополучной, но он не сожалел о своей горькой любви.
Иварсон махнул рукой.
– Я зачем приехал-то… Гастроли – это просто повод. На самом деле хотел могилку ее посетить. Первым делом, как чемодан бросил, на кладбище пошел. Несколько часов сейчас бродил. Колышки, колышки… Имен, конечно, нету, но даже номера не везде имеются! Так и не нашел свою Лялечку. На обратном пути всем безномерным могилкам кланялся.
В Москву Пекарская отправилась вместе с Ферапонтом. Жесткий некупированный вагон был переполнен пассажирами. Ехали освобожденные зэки и зэчки, вольняшки и демобилизованные солдаты, здоровые и инвалиды. Ничего не изменилось с начала века: тысячи людей пересекали свою бескрайнюю страну под стук колес. Кто-то кочевал по собственной воле, большинство – по чужой. И все тот же простор был снаружи, и родственная теснота внутри.
Поезд полз на юг, часто замедляя ход на мостах через многочисленные речушки. Ему предстояло отстучать много километров по тундре, тайге, мимо гор Полярного Урала, и дальше, дальше к большим городам.
Справка об амнистии лежала у Анны в сумочке.
«Из материалов дела видно, что Полотов-Гликберг и Пекарская в 1941 году в группе артистов московских театров выехали на Западный фронт для культурного обслуживания частей Советской Армии, но в районе гор. Вязьма попали в окружение, а затем и в плен.
Находясь на оккупированной территории и не имея средств к существованию, Полотов-Гликберг и Пекарская и другие артисты организовались в труппу, в составе которой выступали перед гражданским населением, в немецких воинских частях и в лагерях военнопленных, за что получали зарплату и продуктовые пайки. Фактов выступления Полотова-Гликберга и Пекарской и всей их труппы с антисоветским репертуаром не установлено, так же, как и не установлено какой-либо другой помощи немецко-фашистским оккупантам со стороны Полотова-Гликберга и Пекарской. При таких обстоятельствах осуждение Полотова-Гликберга и Пекарской нельзя признать обоснованным».
Ферапонт сначала нервничал в поезде. Несмотря на свою родословную он был чувствительным и добродушным псом. Он устроился рядом с хозяйкой на нижней полке, чтобы глядеть в окно. Там плыла бесконечная тундра. Но природа даже в этой скудости нашла, чем украсить землю.
Обросли травой кочки, ягель сделался нарядно-белым, и цветы в проталинах одновременно распустили свои желтые, малиновые, оранжевые, голубые лепестки. Они всегда так торопливо расцветали после первых же теплых дней, превращая тундру в яркий пушистый ковер. Анна знала, что у этих цветов не бывает аромата. И что даже в самый разгар лета в тундре под ногами хлюпает вода, ведь мерзлоту не зря называют вечной. Скоротечность северного тепла наводила на мысль о том, как мало времени дается человеку на этом свете.
