Лишни ли лишние люди, модное слово «фригидность», война за проливы… Разговор скакал, как вестовой перед баталией.
Кушали, как обычно, - скромно, по-домашнему, но основательно и неторопливо.
Сперва подали грибочки, краснорыбицу и соленья.
Потом принесли горячих блинцов с икоркой.
За ними - уху.
Потом явилось жаркое.
Десертом я, впрочем, как будет ясно позже, манкировал.
Незнакомые с ключницей гости попытались было перечить, да их быстро поставили на место. Знавал я таких молодых людей, что хотели выказать свой ум или, на худой конец, остроумие, лезли на рожон… Судьба их всегда печальна. Я давно понял, что в разговоре с Авдотьей-ключницей лучше слушать да кивать согласно. Многие мужчины начинают ерепениться, выпячивают грудь с двумя медалями за заграничный поход, стремятся показать начитанность и возвышенность - и что? Садятся в лужу.
Меж тем простота побеждает любое злословие. Хлопая рюмку за рюмкой, я счастливо подавил мужской гонор. (Не забыть дома отыграться на Агафье.)
Впрочем, я несколько раз пытался вставить историю о своих подвигах на Кавказе, да так и не сумел.
Оттого, признаться, беседа мне разонравилась.
Я решил поехать в поля, чтобы насладиться увяданием природы.
Незаметно выскользнув в переднюю, я надел свой расшитый кавказским узором темляк, повязал привычным узлом ментик и сел в доломан.
Селифан молодецки свистнул, и лошади понеслись.
Сегодня я сказался больным, чтобы разобраться с рукописями. Услышав о моем недомогании, граф прислал Фенечку с пирожками. Феня - девушка правильная, весёлая и обходительная. Она принесла мне не только пирожки, но и копчёную свининку, паштет и две бутылочки зельтерской. В результате, разумеется, я не записал ни впечатлений от прогулки среди полей, ни своих мыслей о высоком. Да и вовсе ничего не успел сделать.
Просто ужас какой-то с этой Фенечкой.
Снова зарядили дожди, и я принялся глядеть в окно, воздух за которым наполнился холодной моросью. «Унылая пора, - записал я в своём дневнике. - Очарование ли ты очей?..»
В такую погоду хорошо было бы вернуться к рукописям, да только духу моего не хватило, и я отправился во флигель к одному отставному чиновнику, что приехал из города со своим братом.
Как только я вошёл, так в ноздри мне ударил тот особый дух, что образуется в общежитии немолодых людей, что оторвались от семейного порядка. Однако в нашем Отечестве этот дух часто сочетается с возвышенностью - и по нему можно обнаружить страстные споры о будущем России, беседы о таинствах человеческой природы или разговор о ценах на урожай.
Меня бы удовлетворила любая из этих тем, и я храбро шагнул в комнату.
На столе стояло два графинчика.
Было видно, что городские гости уже изрядно напробовались водки на хрену, что так мастерски изготовляла ключница Авдотья.
Мне эта пара обрадовалась чрезвычайно, и старший брат сразу же предложил купить у него борзых. Борзых звали Расстегай и Разорваки. Глупые какие-то имена: ладно, второе хоть как-то напоминало что-то эллинское, античное, героическое… Но… Расстегай?
Мои собеседники хором утверждали, что ещё у них имелся Вылезай, да только что издох.
- Вылезай - какая-то благодушная кличка. Лучше - Растерзай, - заметил я.
Чиновник обтёр усы и как-то ловко перешёл со мной на «ты», хотя никакого брудершафту мы не пили:
- Этих собак нельзя продавать поодиночке в разные руки, не то случится беда и с хозяевами собак, и с ними самими. Но раз у тебя нет больше денег, я за этот рубль готов продать тебе меньшую собаку, а в придачу подарю тебе и остальных. Думаю, ты будешь доволен покупкой. Как ты уже слышал, первую собаку зовут Беги-неси-есть, среднюю - Растерзай, а самую большую - Ломай-железо.
- Сдается мне, батюшко, - сомневался я, - что ваш Растерзай-то подуздоват. Да-с.
Но тщетно я отказывался, оправдываясь отсутствием денег, - отставной чиновник норовил уже подарить мне борзых.
Спас меня слуга, вернувшийся с кухни с известием, что барин велели водки более не давать. Мои собеседники более ни о чём не могли думать (кроме русской литературы, разумеется).
- Умер ли русский роман? - сказал я тогда внушительно.
Городские гости переглянулись и тут же вцепились друг другу в волосья. Я поразился этой экономии: ведь обычные люди только начнут с романа, потом перейдут на нравственность, затем - к личностям, наконец - к долгам и только потом примутся драться; а тут дело было налажено без лишних реверансов.
И я пошёл на конюшню, где, по слухам, собирались сечь одного слепого за воровство вязаной шали.
