– В столицу нашей Родины! Ты же не наврала про Москву?
– Нет.
– Ну вот.
– Вы повезете меня в Москву? – не поверила я.
– Повезет, повезет! – улыбнулась женщина. – Надо же людям помогать.
– А мне кто поможет? Мишке никто не поможет, Мишка всё сам делает! – ответил ей муж. – Ладно, давай, садись. К свиньям потом уже поеду, подождут.
Женщина подошла ко мне и слегка обняла:
– Езжай, не бойся. Я уверена, всё хорошо будет.
И я даже не спросила, как ее зовут. Пока мы ехали в Москву, ее муж часто упоминал ее, всё время называя «мать», но я понимала, что он имеет в виду именно жену. «Мать сказала», «мать считает», «мать не хочет уезжать отсюда…». Наверно, он ворчит и ругается, а главная в доме – она, так же, как у нас в семье.
Мы ехали долго, мне показалось, что гораздо дольше, чем с бла-бла-кар. Но ведь я умудрилась еще дальше уехать. Я устала, а он лишь крякал и время от времени говорил:
– Ну всё, приеду обратно, скажу матери, что у меня два дня выходной. Всё! Рыбалка! Мишка отдыхает! – Он довез меня до самого дома, спросил: – Подождать?
– Нет. Спасибо. – Я не знала, что еще ему сказать, и повторила: – Спасибо!
Я постояла немного у подъезда. Вдруг сейчас кто-то выйдет, мама или папа, еще не так поздно… Но из подъезда вышла только соседка Людмила в своей зеленой шляпке, похожей на горшочек, посмотрела на меня очень странно, обернулась пару раз, но ничего не сказала. Я даже не поняла, узнала ли она меня.
Я поднималась наверх медленно, стояла на каждом пролете. Думала, что я им скажу. Ничего не надумала. Просто позвонила в дверь.
Дверь мне открыла моя бабушка, та, которая умерла восемь лет назад. Бабушка, глядя на меня, ахнула, схватилась за грудь, сказала:
– Тина, дочка… – потянулась было ко мне обеими руками, но стала сползать по двери, держась за нее.
Я хотела убежать, но позади бабушки появился папа и сказал то же самое:
– Тина, дочка…
И ещё вышел Вова с бутербродом в руке, увидев меня, машинально откусил такой огромный кусок, что не мог ни прожевать его, ни говорить, так и стоял, со свисающим изо рта листочком салата. И тоже что-то промычал, но я не поняла что.
А из-за Вовиного плеча выглянула тетя Ира, сказала только: «Ой…» – и почему-то сразу замолчала, стала беззвучно плакать, закрывая рот руками и качаясь.
Я не знала, что мне делать, и стояла за дверью, не перешагивая порог. Я решила быть смелой и взрослой. Но у меня есть ещё шанс убежать.
Мама, так похожая сейчас на бабушку, совершено седая, с темными кругами под глазами, проговорила пересохшими губами, улыбаясь как будто с му́кой и одновременно начиная плакать:
– Дочка, живая… Иди домой, доченька, что же ты там стоишь? И, пожалуйста, больше никуда не уходи.
– Мам, мне надо вам сказать… Ты не знаешь…
– Мы всё знаем, Кристюша… – Мама говорила и дышала с трудом, как будто у неё всё болело внутри. Но смотрела на меня не зло, без ненависти. – Нам врач сказала, Алевтина, нашла нас.
– Когда?
Папа, пробравшийся ко мне между мамой, так и сидящей на полу, и полуоткрытой дверью, крепко взял меня за плечо и сказал:
– Тогда. Заходи.
– Саша! – Мама попыталась встать, охнула, опять взялась за сердце. – Спокойно, Саша! Не надо сейчас так…
Я с сомнением стала отступать от двери. Как-то всё странно. Мама, похожая на бабушку, такой решительный папа… Вова, весь измазанный майонезом, тетя Ира, молча плачущая за Вовиной спиной, из-за которой ее еле видно… Может быть, я сплю? Мне столько раз за последнее время снилось, что я прихожу домой, и дом всегда был какой-то странный. Но сейчас сон слишком похож на реальность. Хотя во сне я никогда не знаю, что это сон, пока не проснусь… Если думать, что это всё снится, не так страшно заходить. Ведь во сне мама не сможет мне ничего сделать.
– Дочка, хорошо, что ты пришла. Это же твой дом. Не уходи больше, пожалуйста, никуда. Всё будет хорошо…
– Ага! – промычал Вова и наконец проглотил бутерброд.
Папа погладил меня по спине и до боли сжал мне плечо. Мне показалось, что папа очень сердится, просто не хочет подавать виду.
Я поставила свои ботинки на всякий случай поближе к двери, сняла свитер и брюки прямо в коридоре и сразу залезла в душ и долго там стояла, ни о чем не думая, чувствуя, как вода смывает всю усталость этих дней. И как я постепенно согреваюсь. Моя кукла, с которой я в детстве купалась, – в углу ванной. Пятнышко на кафеле, похожее на веселого динозавра… Ромашки на шторке, по которым я всегда гадала «любит – не любит» и получалось, что любит…
Потом мама принесла мне большое полотенце, сама меня в него завернула, прижала к себе.
– Ты ни о чем не беспокойся, слышишь? Всё будет хорошо. Мы уже решили с папой. Мы запишем… ребёнка. Это мне вместо… – У мамы задрожали губы, она не стала договаривать. – Я тебе когда-нибудь расскажу, когда ты будешь большая.
– Я уже большая, мам.
– Нет, нет… Ничего не говори. Всякое бывает. Мы должны прощать. Господь нам так велел…
За дверью громко кашлянул папа.
– Тань… гм… вы скоро?
– Да-да, сейчас… Дочка, слышишь меня? Всё будет хорошо…
