Я не знала, можно ли верить маме. И хотела спросить, почему у неё стали такие волосы. Но не знала, как это спросить. И ничего не спросила, и не ответила. Я не хочу больше врать каждую секунду, как я врала раньше. А как жить, пока не знаю.
– Ну всё, всё, это всё позади… Господи, как ты похудела… Косточки одни… Щеки ввалились… Тебе же надо хорошо питаться…
Мама обняла меня ещё крепче, стала опять плакать, сбивчиво говорить, как они меня искали, как не спали, как думали, что меня убили или украли, как везде звонили и писали, как дали объявление, как в полиции не хотели принимать заявление, пока не прошло трое суток, как папа не ходил на работу, сам меня искал все эти три дня по дворам, стройкам, вокзалам, а мама звонила по больницам и моргам. Только Вова думал, что я прячусь от всех, потому что меня все достали, но ему никто не верил. Как потом у них приняли заявление и хотели ещё завести уголовное дело, но не завели. И как тетя Ира тоже ходила по стройкам, меня искала, и застряла там в каком-то проеме, и маме с папой пришлось лезть на эту стройку и доставать тетю Иру. А потом они поняли, что меня никто не собирается искать, потому что слишком много людей пропадает, и всех не найдешь. И объявление в Интернете, которое они дали еще на второй день по совету Вовы, уже сменилось другим, а они продолжали день и ночь ездить по вокзалам и заброшенным территориям, искать меня. Вова пытался найти меня по всяким группам, просматривал комменты у всех моих друзей, думал, вдруг я где-то сижу и подписываю комменты к постам, и он меня первым найдет. А потом им позвонила Алевтина. И мама сказала, что я пропала. Но оказалось, что Алевтина, как и я, смотрела погоду в Интернете и увидела мою фотографию в новогоднем платье на школьной дискотеке. И Алевтина по телефону начала говорить маме, что я беременная, а мама сначала не поверила, а потом ей стало плохо, она не смогла сначала этого вынести. (Я ведь так и знала, что мама этого не вынесет.) Тогда Алевтина даже пришла к ним, чтобы поговорить. И всё им рассказала, как я приходила к ней, как делала УЗИ, хотя обещала никому не говорить. Поэтому взрослым и нельзя верить. Я тоже взрослая, и мне тоже нельзя верить. Потому что жизнь очень сложная, и слово иногда сдержать невозможно.
Мама говорила, и плакала, плакала, умывалась и снова начинала плакать. Я тоже плакала, сама не знаю отчего. На секунду мне показалось – ничего не было. Не было никакого Лелуша, всё это я придумала, я никогда не ходила в пятиэтажку, никогда не сидела на реке под деревянным навесом, я еще не знаю, что такое любовь и что такое боль, я не должна думать о своем младенце, ничего этого нет…
Но это есть. Я знаю, что такое любовь, что такое предательство и что такое боль, от которой трудно дышать. Я знаю, что такое просыпаться утром и понимать, что ты одна, тебе некуда идти и нечего есть. Я знаю, что такое прятаться и не спать от холода. Я знаю, что такое унижение, и несправедливость, и безысходность.
– Сейчас… – Мама вытерла слезы и куда-то ушла с кухни.
В дверь заглянула тетя Ира.
– Ну, ты как? – Тетя Ира, которая всё это время громко плакала в комнате так, что я слышала ее плач, незаметно подмигнула мне.
Мама легко отодвинула большую тетю Иру, и я узнала свою обычную маму, которая одной рукой может отодвинуть папу, тетю Иру, Вову и еще что-нибудь.
Она положила на стол несколько игрушек. Я не видела их уже много лет и даже не знала, что они где-то хранятся.
– Вот, этого ты называла «Миська мой»… – Мама протянула мне страшненького мишку с полуоторванным ухом, наспех когда-то пришитым зеленой ниткой. – А это была твоя любимая, помнишь? Я тебя спрашивала, как ты ее назовешь, а ты говорила – «кукочка», то есть куколка… Я достала все твои игрушки…
Я хотела спросить зачем, но не стала. Мама вообще много делает того, что трудно объяснить. Может быть, не надо пытаться всё объяснять? Я ведь свои поступки не все могу объяснить. Например, почему я сейчас плачу. Там, когда мне было одиноко и плохо, и холодно, я не плакала. Только в самый первый день, когда Лелуш мне сказал: «Уходи». И потом еще один или два раза, и всё. А сейчас я сижу дома, в тепле, на кухне, на своем обычном месте, пью горячий сладкий чай, и плачу.
– Мама, а ты будешь красить волосы?
– А что, некрасиво, да? – Мама засмеялась и заплакала одновременно. – Я встала утром, а волосы все седые… Даже сначала не поняла, что случилось. Это когда мы с папой поняли, что прошло трое суток, а о тебе ничего не известно, и телефон у тебя отключен. И нам сказали, что надо всё время мониторить картотеку неопознанных трупов, есть такая, оказывается. Папа первый раз один поехал, но не смог. Поэтому мы поехали вместе. Ну вот, а утром после этого я такая встала. Покрашусь, конечно. И еще прическу сделаю…
