– Да что ты! – замахала руками тетя Ира. – Куда же я уйду? У меня, знаешь вообще, какой иммунитет!.. Я одна без прививок была и не заболела, когда у нас весь салон слег! Я уже потом прививку сделала, и меня два дня колотило с температурой, это значит, что очень сильно организм борется…
– Ты – делала – прививку? – с ударением на каждом слове спросила мама.
– Да, – радостно кивнула тетя Ира.
– Ясно. Хорошо. Всё хорошо. Фу-у-у…
Мама глубоко подышала на «четыре» – это такая йоговская практика, когда надо считать четыре раза по четыре и глубоко дышать с остановками. Дышишь – не дышишь – выдыхаешь – снова не дышишь. И совершенно успокаиваешься, не хочешь больше кричать, не бросаешься на людей, у тебя не стучит в голове и не останавливается сердце. Мама ее делает тогда, когда не помогает уже ничего. Папа смеется, что йоговские упражнения и христианские молитвы не очень совместимы, но смеется обычно уже позже, когда мама приходит в себя и может поддерживать спокойные, дружелюбные разговоры.
– То есть ты понимаешь, Ира, что ты сделала, да?
Тетя Ира засмеялась.
– А что я сделала?
– Ты стала зомби, Ир. Ты получила чип. Тебя закодировали. Ты… Да!.. – Мама махнула рукой. – Всё ясно. Я как-то так и подумала – кто может из наших родственников добровольно стать овцой на заклание? Ирка, конечно.
– Какой овцой? – Тетя Ира тем временем уже оделась и делала мне знаки, чтобы я тоже одевалась.
– На за-кла-ние!!! Всё, ладно. Я от тебя устала еще до твоего приезда. Короче, у нас желудочная инфекция дома, Саша заболел, сейчас заболеем мы все, а ты – сама решай.
– Ага! – легко кивнула тетя Ира. – Да я не заболею! Ты обо мне не переживай! Мы сейчас с Кристинкой в магазин сбегаем и всё. Ой, слушай, дай мне рублей пятьсот… – Тетя Ира осеклась, увидев мамин взгляд. – Ну хотя бы двести… А то у меня денег-то совсем нет.
Мама недобро улыбнулась.
– То есть у тебя и денег нет?
– Ну есть… там… семьдесят рублей… Но в Москве ничего на это не купишь. Я на работу пойду, сразу отдам.
Мама неожиданно открыла кошелек и протянула тете Ире пятьсот рублей.
– На. Купи угля в аптеке на сто рублей. На остальные – что хочешь. Что поделаешь? Ты Сашина сестра.
– Мам, можно я с тетей Ирой пойду?
Мама нахмурилась, посмотрела на меня, явно думая о другом. Она начала писать папе названия антибиотиков, которые он должен купить. Мама всегда лечит всех сразу антибиотиками, потому что считает, что это самое передовое, что придумали медики за последние сто лет. Иногда мы сразу выздоравливаем, толком не заболев, а иногда болеем сильно и долго.
– Кристин, ты не помнишь название? Мы покупали летом лекарство, когда у Вовы расстроился кишечник… Что-то длинное на «с», кажется…
Я помотала головой, отступая назад. Мама махнула рукой.
– Иди! Потом с тобой разберемся! Отец домой придет, пусть слушает, о чем врет его дочь. Врешь – значит, мечтаешь об этом. Грех – в мыслях, понимаешь? Можно не грешить, только мечтать, и быть самым страшным грешником.
Я знаю это отлично. По маминому мнению, я самый страшный грешник, потому что я всегда мечтаю о чем-то плохом, так ей кажется. А как я могу доказать, что это не так?
Мы шли с тетей Ирой по бульвару и ели мороженое. Тетя Ира купила конфет, бутылку вина, попросила, чтобы нам нарезали сто грамм какой-то дорогой колбасы, и мороженое. Мне досталось вкуснейшее, быстро тающее мороженое, нежное, с приятной кислинкой и маленькими цветными шариками в глазури, смешно щелкающими во рту.
Я подхватила языком каплю, стекавшую сбоку, и столкнулась глазами с тем парнем, «Лелушем», который потерял телефон. Он сидел на лавочке, рядом стоял велосипед и желтая коробка разносчика еды. Он подмигнул мне и улыбнулся. Отчего-то у меня сильно стукнуло сердце – что-то такое было в его улыбке особенное, предназначенное мне одной.
Мы прошли мимо него, мне очень хотелось обернуться, но я не стала. Я остановилась, наклонилась, как будто поправить шнурок у ботинка, и искоса посмотрела назад. «Лелуш» задумчиво смотрел мне вслед. И был так похож на того, настоящего Лелуша, что я даже зажмурилась. Открыла глаза, а он так же смотрит на меня. И улыбается, слегка, со стороны можно подумать, что у него просто такие губы, так нарисованы на лице – в легкую улыбку, – но я видела, что он улыбается мне.
Я побыстрее отвернулась и распрямилась.
– Ты на два узла завязывай! Ботиночки у тебя… на хфасоне… – хмыкнула тетя Ира, наблюдавшая всё время за мной. Хорошо, что она не поняла, на кого я смотрю, а снова завела разговор на тему моих ботинок, я же тогда ей не ответила, надо же прикопаться! – А почему разные-то? Модно, что ли?
– У меня одна нога длиннее другой.
