Я подошла к черной кованой ограде, сквозь которую была видна река и высокие голые деревья на высоком берегу. Я хорошо помню, как вышла сюда после своей самой первой исповеди. Мама обнимала меня, поздравляла, как будто я сделала что-то очень хорошее или праздную день рождения. А я не понимала, почему она так радуется, и думала, что неужели мне вот так придется теперь всю жизнь рассказывать обо всех своих маленьких стыдных тайнах этому толстому, неприятному, совершенно чужому человеку? Но потом у мамы появился другой духовник, гораздо более симпатичный, тот самый, похожий на доброго волшебника, и ходить на исповеди стало привычно и даже иногда приятно. Всё расскажешь – и чувствуешь себя очень легко. После этого, конечно, не надо делать то, в чем ты каялся, и это не всегда получается. Но можно опять прийти и наругать себя. Это, кстати, гораздо проще, чем врать и держать в памяти свое вранье, чтобы потом врать с продолжением, следующую серию. И к тому же бояться, что тебя разоблачат.
Я услышала сигнал сообщения. Конечно, это он. Кто еще будет писать мне в начале девятого?
«Я соскучился. Сможешь прийти перед школой?» – Лелуш пишет гораздо лучше, чем говорит, потому что в телефоне есть переводчик. Но я всё равно всегда его понимаю.
Я почувствовала, как быстро-быстро стало стучать мое сердце. Разве я могу написать ему «нет»? А если он подумает, что я больше его не люблю? Не раздумывая дольше, я побежала прочь, насколько я могу теперь бегать. А мама… Что сказать маме? Что-нибудь придумаю. Что я пошла в школу, чтобы не опоздать. Уже столько наврала, что одной ложью больше, одной меньше – разницы никакой. Всё равно мама считает меня врушкой и всё перепроверяет, даже если я не вру.
Предупредить ее, или она на время обо мне забыла? Я не знала, как лучше поступить. Для начала написала Лелушу одно слово «смогу». И прикрепила пушистого, очень довольного кота.
Мне кажется, что однажды Вова видел, как я переписываюсь с Лелушем под одеялом, заметил свет экрана. Потому что он спросил меня: «Ты с фонариком читаешь?» – «Угу», – ответила я. «Не забудь фонарик на беззвук поставить, – сказал мне Вова. – А лучше на авиарежим. Умеешь?» Я ничего не ответила, быстро выключила телефон. Пусть думает, что просто ему показалось. В старом моем телефоне и экран не светится, и читать нечего, потому что нет Интернета. Я всё ждала потом, что Вова еще что-то спросит, но утром только подмигнул мне и всё. Поэтому я считаю Вову своим другом, хотя мы редко с ним о чем-то разговариваем.
Как же сообщить маме? Звонить нельзя, когда она в церкви, если она забыла выключить звук, ее отругают из-за меня… Я написала маме смс: «Мама, извини, я пошла в школу, потому что вспомнила, что у нас на первом уроке контрольная». И еще добавила: «По географии». Вряд ли мама будет проверять, что первый сегодня английский. Мама меня всё время проверяет, но обычно не знает, что именно надо проверять. Мне кажется, что я вижу, когда родители и другие взрослые врут. А мама часто говорит: «Но ты же врешь!», когда я говорю правду, и стоит на своем. А когда я на самом деле вру, она может сказать: «Ну, вот и молодец!» А про географию она сразу поймет, что к Таисье не прийти нельзя, можно поплатиться, Таисья надолго запомнит прогул контрольной работы и не простит. Тогда лучше вообще в школу сегодня не ходить. Что, кстати, я и собираюсь сделать, если получится. У нас столько все прогуливают, что из-за одного дня классная вряд ли будет сама звонить маме. У нее хватает других забот.
В прихожей, обычно пустой, сегодня стояли чьи-то большие черные ботинки и висела синяя, довольно грязная куртка. И пахло другим человеком.
Лелуш обнял и поцеловал меня, помог снять пальто, он всегда так делает, прошептал: «Пойдем скорей!» Я мельком глянула на кухню, там никого не было, но дверь во вторую комнату была плотно закрыта.
– Там кто-то есть?
Он улыбнулся и потянул меня к дивану:
– Ничего! Это мой друг. Хороший человек!
Я уже несколько раз хотела спросить, чья это квартира, почему здесь нет никаких вещей, ведь если он живет здесь, должны же быть какие-то его вещи, а квартира – совсем пустая, с выключенным открытым старым холодильником, нет даже чайника. Мы пьем чай из его термоса, который у него всегда в черной сумке, где лежит паспорт без обложки, небольшой черный кошелек с карточкой и разрешением на работу и пакет с хлебом. Он делает себе на день чай, а если не успевает, то покупает бутылку холодного чая, который я не люблю. Иногда он наливает просто горячую воду, она неприятная, отдает хлоркой. Но обычно в термосе необыкновенно вкусный чай, очень ароматный, одновременно пахнущий и лимоном, и мятой, и малиной. Может быть, мне так кажется, потому что я знаю, что этот чай делал он.
Я посмотрела на запертую дверь.
– А если он выйдет?
– Не выйдет.
– Точно?
– Точно.
– Почему?
– Он устал, работал, хочет долго спать.
