– Следующее пропускаем, грехи блудные нам еще рано…
Я осторожно посмотрела на маму. Интересно, она записала бы в блудные грехи мою любовь? Это самое большое, что есть у меня сегодня. И что вообще когда-то было и будет. Потому что я не знаю, смогу ли я кого-нибудь любить больше, чем его. Или нет. Знаю, что не смогу, потому что больше любви не бывает. Потому что он везде – я слышу его голос, чувствую его запах, скучаю о нем каждую секунду, и когда он рядом, время то останавливается, то летит, меняя свое качество. Вот у нас впереди три часа, и они пролетели, как минута. И надо прощаться – всегда неизвестно насколько.
– Дальше пошли. Сребролюбие пропускаем… Гнев! Да, гнев. – Мама как будто удивленно прислушалась к этому слову. – Гнев… Вот я – много гневалась на этой неделе? Хм… Ну да… А из-за кого? Из-за Ирки! И еще из-за тебя. А можно других обвинять в наших грехах?
– Нет.
– Нельзя. А кто виноват-то на самом деле?! Ирка и виновата!!! – Мама прибавила шагу и несколько раз дернула меня за руку. – Иди быстрее, если можешь! Совсем уже ползем… А ты гневалась?
Я пожала плечами.
– Назвала ублюдком Сомова.
– Зачем? Что он тебе сделал? Как ты могла? Ну вот! Я так и знала!
Мама стала так отчаиваться, что я даже пожалела, что обмолвилась.
– Мам, я только в мыслях…
– В мыслях – это самое плохое, ты не понимаешь? Все наши грехи в мыслях! Ладно, следующий! Душевредная печаль. Печалилась о своей немощи и хворобе?
Если бы мама сказала по-обычному – расстраивалась ли я о болезни и о том, что я теперь не могу выступать на сцене и вообще много чего не могу, я бы честно ответила «да». А так я помотала головой, просто назло маме.
– То-очно? – Мама недоверчиво посмотрела. – Не печалилась из-за своего уродства?
– Нет.
– Вот и молодец, Кристинка! – Мама обняла меня, и я почувствовала мамин запах, такой родной и привычный. Интересно, мама рассказывает отцу Василию о том, что она иногда курит? Или это не грех? К какому разряду грехов это относится, и почему я сразу подумала, что это грех? Папа недавно подсмеивался над ней и спрашивал, что скажет маме Бог, если узнает, что она курит. Хотя Бог и так всё знает…
Мама тем временем увлеченно продолжила:
– Потому что мы – что? Мы должны благодарить Бога за все, что с нами случилось. Вот не случись этой болезни… ты бы… – Мама задумалась.
А я вдруг с некоторым ужасом поняла – ведь я могла бы не встретить Лелуша, если бы всего этого не было. У меня не было бы моего ботинка, я бы поспешила в школу после утренней службы, не прогуляла бы школу, не нашла бы телефон Лелуша, который он обронил у нашего подъезда. Я не попала бы в ту точку, в то время. Значит – мама права? И это всё – подарки от Бога, а вовсе не мои беды?
– Так, дальше. Малодушничала? Ты, кстати, можешь мне и не говорить. Просто я хочу тебе помочь. Ты же должна всё правильно рассказать батюшке, а то он мне скажет: «Ну что же ты, дочь моя, свою отроковицу не подготовила?» Четырнадцать – всё! Кстати, ты ж теперь раба божия Христина, а не отроковица, кстати! Напомнить надо ему, что ты взрослая теперь… Не забудь! Помнишь, как ты сказала ему, что тебя все обижают?
Мама так всегда говорит. И часто вспоминает историю, когда однажды я маленькая с радостью побежала на исповедь, чтобы рассказать духовнику, что Вова спрятал мои игрушки, мама не дает есть пельмени, а папа не защищает. Это была вторая исповедь у нового маминого и, соответственно, моего духовника. Мне показалось в первый раз, что он – большой, улыбчивый, добрый, как волшебник. Что ему всё интересно, и он теперь мой самый лучший друг. Потом я постепенно поняла, что вовсе не всё надо ему говорить, не обо всем рассказывать, что ему не всё очень интересно и он почти ничего не помнит из того, что я рассказывала. И что говорить о чем-то нужно, понимая, какой именно это грех, а не просто так, всё подряд, что с тобой было. И мама всегда говорит, что ей я не обязана ничего вообще говорить, если не хочу. Но всё равно заставляет всё рассказывать, потому что иначе я не всё расскажу на исповеди или стану рассказывать ерунду с ненужными подробностями. И ей за меня попадет.
– В уныние впадала? Ты помнишь, что у нас два вида уныния: леность, она же сонливость души, и праздность. Ленилась? Думала о глупостях? Пустыми развлечениями отвлекала себя от Бога? – Мама нахмурилась. – Все-таки надо было тетрадку твою взять! А то как-то несерьезно.
– Нет, не отвлекала.
Просто так далеко была от Бога, что забыла о его существовании. Но, как я понимаю, Богу в принципе всё равно. Не всё равно – мне. И если со мной случится что-то плохое, то виной будет то, что я совсем не думаю о Боге.
– Остались тщеславие и гордость. Ну, с тщеславием теперь нам не по пути, другие пусть себе тщеславятся на сцене и гордятся одновременно. Представляешь, сразу минус два греха! А ты говоришь – плохо, что такой у тебя ботинок! А что двумя грехами меньше – это как? Во-от! – Мама погрозила невидимым «им», которые погрязли по уши в своих грехах и даже не могут расставить их по группам. Не то что мы.
