– Нет, я не могу. У меня голова кружится. – И это было правдой. – А вы можете маме позвонить?
– Конечно! Говори номер!
Я достала случайно не тот телефон, новый. Пришлось его убрать и отрыть в сумке старый, по которому я всем по-прежнему звоню. Кроме Лелуша, конечно.
Таисья хмыкнула:
– Ну ты мажорка, Кулебина! Два телефона… Новенький, смотрю, классный смартфончик у тебя… Или ты шпионка, а?
– Просто мне подарили новый… родители…
– Маму как зовут?
– Татьяна.
– А по отчеству?
– Евгеньевна.
Таисья подмигнула мне и совершенно другим тоном стала разговаривать с мамой:
– Татьяна Евгеньевна, Кристинка не очень хорошо себя чувствует, ее случайно толкнули мальчики из параллельного класса… Нет-нет, не переживайте! Даже врач не понадобился, всё хорошо! Она домой пораньше придет, мы найдем ей провожатых. Да-да, не переживайте! Под моим личным контролем! – Таисья отдала мне телефон и решительно полезла в ящик стола, достала перекись и ватные тампоны. – Давай-ка я промою… Глаз у тебя как-то плоховато выглядит. Давай я сейчас принесу из столовой лед. А то домой идти в таком виде из школы не очень. Что, у нас школа, где людям глаза подбивают? Нет, поговорю я все-таки с Тараскиным, даже если это не он, наверняка крутился рядом. Вот жалко, такая мордашка, а дурак дураком, гуляет с этой Алиной из десятого «В», а она хвостом вертит… Ну сиди, жди меня, отдыхай. У тебя какой урок-то?
Не дожидаясь моего ответа, Таисья подхватилась и, шурша длинным синим платьем, выплыла из кабинета. Жалко, что у меня тетя Ира, а не Таисья. Если бы она была моей тетей, может, я бы и рассказала ей про Лелуша… Ведь она случайно спросила меня о том, как я отношусь к «азиатам»? И еще рассказала про красивого носильщика еды… Но Таисья живет у метро, не рядом со школой. Вряд ли Лелуш туда ездит на велосипеде – далековато. Почему же она тогда именно сейчас мне это рассказала? Видела меня с ним? Тогда бы она не стала так ходить кругами… Это же Таисья… Напрямую бы спросила…
Голова у меня кружилась, мысли путались, чай как-то подозрительно застрял внутри, не хотел проходить вовнутрь, и пекло глаз. Я взяла перекись и подошла к небольшому зеркалу у двери. Да, вид, конечно, у меня… Вот почему Таисья просит меня никуда не выходить и сразу не идти домой. Глаз открылся, но подбит, под ним синяк, верхнее веко покраснело, припухло, на щеке большая ссадина. Я осторожно засучила рукав платья. Да, и на руке синяки, и на ноге тоже, наверное, просто под толстыми колготками не видно. А колготки измазаны кровью, которая стала буреть.
Ведь он не умер? Этот ужасный человек. Пусть бы он умер, но где-то в другом месте и по другой причине, а не оттого, что Лелуш ударил его стулом по голове. Мне казалось, что он пошевелился… Разве можно так легко убить человека? Надеюсь, что нет.
Почему-то не звонит и ничего не пишет Лелуш. Я уже несколько раз проверяла – нет, ни слова. В Сети он не был. Я еще подождала и все-таки позвонила ему сама. «Телефон абонента выключен…» Зачем он выключил телефон? Я видела это, но не успела спросить. Испугался? Или он вернулся в ту квартиру? А вдруг высокий убил Лелуша? Или не убил, а сильно избил, и Лелуш лежит, не может встать… От этой мысли мне стало плохо. А я здесь сижу и думаю, влезет ли в меня конфета или пойдет обратно, а мой любимый человек сейчас, может быть, избит, ему нужна моя помощь… Я быстро отправила смс: «Напиши хотя бы одно слово!» И послала еще рыжего печального кота с умоляюще сложенными лапками.
Тут как раз Таисья принесла лед.
– Держи минут десять. И никуда не убегай. Поняла? Ты как себя чувствуешь?
Я чувствовала себя плохо, но сказала на всё ей одно слово: «Хорошо». Больше всего я хотела, чтобы она поскорей ушла, потому что слезы подступили так близко, что я не могла больше их сдерживать. Таисья все-таки заметила, обернувшись от двери, что у меня по щекам потекли слезы.
– Та-ак… – Она решительно вернулась, поставила рядом со мной стул, села, крепко взяла меня за руку, так, что я ойкнула, и сказала беспрекословно: – Говори, что случилось.
Я помотала головой, пытаясь отнять руку и вытереть слезы, которые не давали мне дышать. Всё как будто поднялось откуда-то изнутри и встало у меня перед глазами – высокий, навалившийся всей тяжестью на меня, его отвратительное тело, запах, боль, которую он мне причинил, Лелуш, стукнувший его стулом, Лелуш, целующий меня на прощание, Лелуш, в последний раз оборачивающийся на меня… Я понимаю, что не увижу его больше, но я тогда не смогу жить… Почему не увижу? Почему это вдруг пришло мне в голову? Сейчас раздастся звук сообщения, и он напишет мне, как обычно: «Гейюс!» – это на его языке, который знает всего две с половиной тысячи человек в мире, означает «Привет, любимая!», так он мне объяснил.
– Что, что, что, что?.. Ну, ну, говори, не молчи! Что случилось? Тараскин? А кто? Сомов с Плужиным? Нет? Кто обидел?
Я мотала головой, не потому что не хотела говорить, а потому что не могла ничего сказать из-за слез.
