Мне было очень страшно, но я все-таки пошла наверх. Болели спина и нога, скорей всего от нервов, так обычно бывает, когда я сильно переживаю, сразу начинает тянуть ногу. И не помогают тогда никакие таблетки и даже уколы, которые мама научилась мне колоть. Мама говорит, что надо искренне молиться и тогда всё вообще пройдет. И у меня всё так плохо, потому что я не молюсь, а если молюсь, то неправильно. Раньше я ей верила и старалась молиться как можно искреннее, несмотря на то, что я не понимаю половины предложений. Слова вроде понятны, а вместе – нет. Но после того как я встретила Лелуша, я поняла, что мама, наверное, чего-то не знает о жизни. Может быть, она тоже любила папу, но это было давно, и она об этом забыла. Конечно, я знаю, что иногда у них что-то бывает, отчего мама потом курит на балконе в накинутой на голое тело куртке и поет утром на кухне, бодро поглядывая на папу, но я думаю, что это совсем другое, чем у нас. Потому что у нас настоящая любовь, а мама с папой постоянно ругаются.
Может, мне встретился Лелуш за то, что у меня такое произошло с ногой? Это мне награда? И никого об этом не спросишь. Можно, конечно, спросить у самого Бога, когда я пойду в церковь, ведь это он мне послал Лелуша, но я знаю, что это так не работает. Не будет Бог со мной говорить на такие темы и никакие сигналы мне подавать не будет.
Когда я ходила два года в воскресную школу, мне там рассказывали девочки: есть много тайных признаков того, что Бог тебя слышит. И как горит пламя свечи – ровно или нет, дрожит, быстро гаснет или вдруг вытягивается наверх, и сколько горит сама свеча, и куда она склоняется – если влево, то Бог не согласен с тобой, если вправо – то согласен, если к иконе, то, значит, это точно его воля, если от иконы – он не советует тебе что-то делать или даже запрещает. Если всё это знать, то можно вести очень долгие разговоры с Богом о чем угодно. И мы с девочками иногда подолгу стояли, всё-всё узнавая от того, кто всё решает в мире. Мама не могла меня оттащить от иконы и шепталась со своими подружками-прихожанками, радовалась, что в воскресной школе нам быстро привили необходимые свойства православного человека.
Но когда однажды на мой вопрос, пойдем ли мы в кино в воскресенье на новый фильм об инопланетянах, которого я так долго ждала, или мама опять не сдержит слово, Бог сказал: «Да!», а мы не пошли, я поняла, что он или не знает, или не хочет мне говорить правду, или все-таки мама в чем-то главнее Бога. И постепенно перестала спрашивать его. А смысл спрашивать, благодарить, а потом убеждаться, что и Бог не всё решает в этом мире?
Хотя чем больше я расту, тем больше вопросов у меня появляется, но пока нет ни одного человека, с которым можно серьезно поговорить об этом без ссор и слез. Папа будет смеяться, Вова показывать смешные мемы о религии и священниках, которых полно в Сети, мама – сердиться и плакать. А я бы очень хотела о многом спросить. О том, что такое «добро», о том, что такое «абсолютное добро» и «относительное добро», о том, что такое «милость Бога» и почему она иногда проявляется в том, что он делает больно человеку. Про милость Бога нам объясняли в воскресной школе, но я тогда была слишком мала, ничего не поняла.
Про добро мы говорим на уроках с Назаром Даниэловичем, и довольно часто, это одна из его любимых тем, кроме того, что не только Бога нет, но и нет инопланетян – нигде и никого, и мы одни в космосе.
Назар Даниэлович не верит вообще ни во что – ни в Библию, ни во Всемирный потоп, ни в то, что фараоны обладали необыкновенными знаниями, ни в индийских йогов, ни в китайскую медицину, где всех лечат огнем, дымом, иголками и травяными капсулами, как рассказывала нам Таисья. Он даже не верит, что где-то в мире есть поезда, на которых можно проехать за один час расстояние от Москвы до Санкт-Петербурга. Потому что он верит только в то, что сам видел и трогал руками. Он так и спрашивает: «А вы там были? Вы там были? Вот и молчите».
Он нас всех называет на «вы». Но это не от вежливости и не от уважения. За что нас уважать? Он просто обращается ко всем нам вместе, даже если ты один его слушаешь и с ним споришь. Я, конечно, не спорю. Я вообще не люблю ни с кем спорить. Поэтому Валерий Викторович всегда говорил, что у меня идеальный характер для актрисы. Актер – белый лист, и режиссер пишет на нем все, что хочет. Если вдруг хочет что-то другое – сминает вчерашний лист или убирает его в архив. И пишет на новом.
Я стояла на каждом лестничном пролете, чтобы немножко оттянуть время, и медленно поднималась по ступенькам, но они быстро закончились. За дверью было тихо, ни единого звука. Дверь очень тонкая, можно слышать, если кто-то ходит или кашляет. Я уже хотела постучать или уйти, пока колебалась, вдруг услышала какой-то шорох за дверью. Приложила ухо и чуть не упала – потому что дверь открылась. Я все-таки удержалась на ногах и сразу не убежала – ведь я не для этого сюда пришла. Я сразу его узнала. Он меня, наверное, нет.
