– Это мне наказание! Мне – наказание! – приговаривала мама. – Сегодня! Именно сегодня я это узнаю! Позор, позор какой… Подходит тетя Зина, рассказывает мне, с такой улыбкой еще… «Ходит сюда и ходит, – мама передразнила тетю Зину, – а я из двери смотрю – Кристинка или нет, потом думаю – Кристинка точно… А там в этой квартире чёрт-те кто живет… Никто вроде… Притон какой-то…» И главное, тетя Зина говорит, а рядом все слушают, интересно же всем, какая у меня дочь потаскушка… Все рты открыли, стоят, бабки-то наши, святоши… Одна даже кулич уронила! Так интересно ей!
– Танюша, ну, ладно…
Папа пытался гладить маму по голове, а она отбрасывала его руку и то и дело рвалась встать со стула на кухне и куда-то бежать, наверное, опять ко мне.
Я тихонько прошла в свою комнату, быстро оделась. Вова, который уже сидел за компьютером, обернулся, посмотрел на меня и спросил:
– Это правда?
Значит, они всё обсудили, пока я спала? Я так крепко, хорошо сегодня спала. Мне казалось ночью, что родители разговаривают, но я до конца не проснулась.
Тетя Ира заглянула к нам в дверь, громко сказала:
– Я, кажется, здесь свое полотенце оставила… – Зашла, прикрыла дверь, села на мою кровать и тихо прошептала мне: – У тебя с ним серьезно?
Я видела, как замер на своем крутящемся стульчике Вова. Стульчик на колесиках, и Вова ездит на нем по комнате и даже по всей квартире, ленится вставать, когда никого дома нет.
Алевтина Никаноровна, врач с красивыми светлыми волосами и иероглифами на кармашках халата, тоже меня об этом спрашивала. Я могла бы сказать тете Ире, что серьезно, на всю жизнь. Она смотрела на меня с таким искренним сочувствием, погладила по коленке. Но мне почему-то не хотелось, чтобы тетя Ира меня жалела. Я поверила ей, что она за меня, но говорить ничего не стала.
– Тинка… Ну что ты! Я никому не скажу! Скажи, кто он? Я правда – могила! – шептала тетя Ира, и чем больше она шептала, тем меньше я хотела ей что-то говорить.
Тетя Ира даже про себя может проговориться, рассказать то, что совсем не нужно говорить. Например, что ее новый знакомый на даче убил собаку и повесил ее шкуру на стену, как будто это убитый им на охоте медведь. И что она, выпив с ним, когда они приехали, гладила эту шкуру и плакала, потому что она похожа на ее собаку, которая осталась у нее в той квартире, где она раньше жила и откуда ее выгнал Лёха, из ее собственной квартиры. И собаку тоже выгнал, вслед за тетей Ирой. А раньше она говорила по-другому. Тетя Ира или всё врет, или просто забывает. Забудет, что мне пообещала молчать.
Дверь комнаты открылась, папа поманил меня рукой:
– Кристин, выходи.
А что они мне сделают, если я лягу на кровать, отвернусь и буду молчать? Принесут, посадят на стул и заставят силой говорить? Как?
– Кристин, пожалей мать, – негромко сказал папа. – Она уже никакая. Выходи.
Папа вздохнул, подошел ко мне, взял под локоть, стал тянуть. Поскольку я не пошла с ним, он подхватил меня и понес из комнаты. Я драться не стала – я же не моя мама.
Папа поставил меня посреди комнаты.
– Вот, полюбуйтесь на нее! – Мама, подбоченясь, вышла из кухни, вытирая лицо кухонным полотенцем и сморкаясь в него. – Давай, давай, рассказывай!
Неужели она думает, что я буду вот так, посреди комнаты, как на допросе, что-то говорить? Как она меня заставит? Будет избивать? Пусть избивает. Ее Бог, наверное, ей даже это разрешает, ведь она хорошая, она не ест мясо и не пьет молоко в Великий пост, в отличие от меня.
– Как она смотрит, как она смотрит! Саша, скажи ей что-то! Ты же отец! Она же тебя в первую очередь опозорила!
Папа, естественно, молчал. Обычно в таких ситуациях он молчит, и я знаю, что он за меня – посматривает, делает мне всякие примирительные жесты тайком от мамы. Но сейчас я видела, что он молчит против меня. Он посматривал, но не на меня, а на маму и еще на Вову, который ради такого случая даже второй раз за утро встал со стула и стоял в дверях нашей комнаты, молча сопя.
Тетя Ира вдруг решительно прошла ко мне, обняла меня за плечи и сказала:
– Так, хватит! Надо всё мирно… это… – Она не нашла слово. – В общем, миром! И Бог так сказал, Тань!
– Тебе Бог вообще ничего не говорил, Ира, – процедила мама так зловеще, что тетя Ира постояла с открытым ртом, собираясь что-то еще сказать, но не придумала. Хотя от меня не отошла, крепко обнимала за плечо.
– Бить ее больше не дам, – все-таки сказала тетя Ира.
– Ты сама шалава, поэтому тебе это всё близко, – сказала мама. – Если будешь лезть и сейчас не отойдешь, я вышвырну все твои вещи с балкона.
– Тань, Тань… – попробовал встрять папа.
– Молча-а-а-а-ать!!! – опять так страшно закричала мама, что у нее на виске вылезла вена. Мама вдруг стала оседать на пол, держась за голову. – Ой-ёй-ёй…
– Таня, Танюша… – Папа подхватил ее, чтобы она не стукнулась. – Лёд, Ира, лёд неси, и воды холодной!
