Девушка повернулась и внимательно посмотрела на меня, рассматривая. Я тоже успела рассмотреть ее. Круглые карие глаза, сильно накрашенные, с жирными черными стрелками, делающими ее похожей на китаянку. Красные тени, приклеенные ресницы, яркая красная помада. Семь или восемь сережек по краю одного уха и крестик в другом. Крашеные белые волосы, собранные в хвостик, торчащий из специальной дырки в голубом колпаке. На шее – крупные бордовые и розовые бусы, похожие на огромные леденцы. Выше – большой синяк, наверное, след от поцелуя, у меня тоже однажды такой был, и я его прятала. Брови толстые, нарисованы коричневой краской. Красивая.
Лелуш взял меня под руку и повел через коридорчик и зал ресторана на улицу. Я не стала сопротивляться. На улице у двери он остановился, достал сигареты.
– Ты опять куришь?
Он закурил, глубоко затянулся, ничего не ответил.
– Не приходи сюда, – сказал он.
Я понимала, что должна ему сказать про ребенка, и не знала как. И что должна спросить его о самом главном. И боялась. Вот он рядом, я так долго об этом мечтала. И я боюсь его обнять.
– Ты любишь меня? – спросила я так тихо, что он не должен был услышать.
– Что?
– Ты любишь меня? – повторила я чуть громче.
– Нет, – ответил он без заминки, без паузы, сразу, ни секунды не подумав, как будто нарочно.
– Лелуш…
– Меня зовут Семён.
– Тебя зовут Соялп.
– Уходи, Тина.
Я погладила его по плечу, он резко сбросил мою руку.
– Не надо!
– У меня будет ребенок. – Я даже не знаю, как я решилась это сказать. Но я почувствовала, что он может сейчас уйти. Я не была уверена, что он понял меня, и добавила: – Я беременная.
Он замер на секунду, наклонился ближе к моему лицу и сказал:
– Уходи! Всё! – слегка оттолкнул меня, рывком открыл дверь и быстро прошел по залу.
В первую секунду я хотела пойти за ним, но не пошла. Я стояла рядом со входом, подставляя лицо недавно начавшемуся дождю. Дождь смывал всё льющиеся и льющиеся слезы и остужал сильно тикающие виски. Одежда моя сильно промокла. Через некоторое время я зашла в ресторан, взяла свои вещи и ушла. Я всё услышала, я пока ничего не поняла, но всё услышала. У меня больше ничего нет. И никого нет. Родителей и брата у меня нет, они меня ненавидят и презирают, хотя еще не знают обо мне самого страшного. Может быть, Вова не ненавидит, Вове просто всё равно, и он никогда меня защищать не будет, потому что против мамы в нашей семье никто не пойдет. Дома у меня нет, мне некуда идти. И у меня больше нет Лелуша. Я его люблю, больше себя, больше всего на свете, а он меня – нет. Зачем мне тогда жить?
Я шла, не разбирая дороги, не понимая, куда я иду. Мне гудели какие-то машины, я не обращала внимания на светофоры, я была мокрая до нитки, из ботинок воду можно было выливать. Но мне было всё равно. Наверное, промокли и телефоны в рюкзаке – какая разница. Мне некуда звонить. И мне никто не может позвонить, потому что у меня больше никого нет. Я всё это время жила надеждой, что я его найду. Я думала, что ему нужна помощь. Я знала, что он тоже меня ждет. А произошло что-то, что пока не укладывается в моей голове. Он не мог меня забыть, потому что мы любим друг друга. Он мне всегда говорил: «Я тебя люблю». Разве любовь могла куда-то уйти? Ведь я люблю его по-прежнему.
Я шла и шла, начало темнеть, дождь стал поменьше. Людей на улице было немного, я шла теперь по какому-то парку, зашла за высокую кованую ограду. Впереди вдруг появилось огромное красивое здание, подсвеченный фонтан, ровными темными рядами росли кусты и высокие ели. В высотном здании светятся окна, там живут люди, у каждого своя жизнь, свои проблемы, мечты, своя любовь, предательство, разочарование, потери. Неужели кто-то попадал в такую же ситуацию, как я? И находил выход? Нет, из моей ситуации выхода никакого нет. Я никому не нужна, меня никто не любит. Мой ребенок никому не нужен и даже мне самой. Зачем мне ребенок Лелуша, если он меня бросил? Он сказал: «Уходи». Он повторил это столько раз, что я услышала и теперь поняла. Я просто сразу не поняла и не поверила. А теперь поверила.
Что мне делать? Самоубийство – страшный грех, нам это говорили в воскресной школе. Но ведь и уныние тоже смертный грех, и сребролюбие, а в уныние и лень впадают все, и деньги тоже любят все. Если это одинаковые по тяжести грехи, то значит, грешники все кругом, и в рай никто не попадет. А я и не верю в рай. В рай попадет только мама, потому что она в него верит и вообще святой человек, она сама так говорит, и папа так говорит, и даже тетя Ира. Наверное, мама очень радуется, что я ушла, потому что от меня одни проблемы, еще больше, чем от тети Иры. И в квартире стало гораздо свободнее. Вова теперь может спать на кровати, а не на кресле.
