Я сегодня чувствовала себя как-то необычно. Я каждую секунду – и когда мне было холодно, и когда я стала согреваться, и когда на меня наскакивала та тетка, его вторая жена, и когда мы с ним шли по коридору – ощущала, что я не одна. Что внутри меня есть живое существо, мой ребенок. Я должна носить его в себе еще три или четыре месяца, а потом родить. Это очень страшно, но это у всех получается, почти у всех. О том, что будет после, думать сейчас невозможно. Но о том, что я должна заботиться об этом беспомощном живом существе, которое полностью зависит от меня, дышит вместе со мной, спит, когда я сплю, чувствует, если мне страшно или я плачу, я думаю теперь постоянно. Плохо, что Лелушу это совсем не надо, ведь это и его ребенок. Пока я не могу в это поверить. Но если я буду об этом убиваться, моему малышу будет плохо вместе со мной.
Я так задумалась, что споткнулась. И тут же почувствовала, как внутри меня толкнулся ребенок, как будто отвечая мне. Пока мы шли, мужчина всё время что-то говорил. Я сначала подумала, что он разговаривает по телефону, по громкой связи, но потом поняла, что он всё это говорит мне, потому что время от времени он спрашивал меня «Э-э?», и я кивала.
В каморке он положил мне в миску каши из термоса и из другого термоса налил супа. Никогда еще суп мне не казался таким вкусным, и каша, перловка, которую я ненавижу, потому что мы часто едим ее в пост, тоже.
– Как зовут? – Мужчина улыбался, глядя, как я ем, и надевая оранжевую жилетку.
– Тина.
– Я – … – Он произнес какое-то длинное имя, я разобрала только начало «Акхр…» и поняла, что его так зовут. Он засмеялся:
– Аликх! Надо Аликх! Акхр… – Он повторил свое непроизносимое имя, и я опять уловила лишь самое начало. – …нет! Хорошо Аликх! Давай?
Я тоже засмеялась:
– Да! Дядя Алик.
– Аликх работа, хорошо. Ты здесь, давай.
Я кивнула. Наверное, я еще посижу здесь, конечно, хотя бы обсохнет моя одежда. А потом я поеду далеко-далеко, где нет снега, где тепло. Например, все-таки поеду к маме Лелуша. Ведь она – будущая бабушка. Я не знаю, где она живет, но я поеду в ту сторону. И может быть, как-нибудь найду ее. Я буду жить в маленьком доме, на краю деревни, и у меня из окна будут видны горы, луга, склоны, на которых пасутся лошади и овцы. Я буду кормить кур во дворе, готовить еду, растить ребенка. Я не знаю, где найти такой дом. Но очень хорошо себе его представляю.
Я видела, что дядя Алик и его вторая жена, успевшая заглянуть в комнату, когда он не видел, и зло сказать: «Уходи!», взяли метлы, ведра и пошли убираться. Я подумала, что нехорошо сидеть, когда они работают, тоже взяла метлу – в подсобке их было штук семь или восемь, и вышла к ним.
Дядя Алик уже ездил на небольшом транспортном средстве, скорей всего, самодельном, не знаю, как оно называется – похожем на велосипед с прикрепленной к нему большой тележкой на колесиках.
Его вторая жена, которую я про себя стала звать тетя Люда (она чем-то напоминала нашу соседку по даче, тетю Люду, которая ругается всегда, даже когда хочет по-соседски поболтать, со второй же фразы начинает ругаться, у нее так устроена душа), собирала метлой на дороге какой-то мусор, которого совсем не было видно, и ссыпала в ведро, а потом ведро переворачивала в тележку. Что делал дядя Алик, я не поняла, мне показалось – просто катался туда-сюда. Увидев меня на дорожке, он помахал мне рукой, зовя к себе и так широко улыбнувшись, что солнце засверкало на его зубах.
И я опять вспомнила того гнома. Мне было так жалко гнома, ведь девочка, чтобы убежать из его подземного мира, обманула его, заперла его в сундуке, сама надела волшебную корону, делавшую ее невидимой, и убежала. А на земле корона уже не работала, превратилась в обычный соломенный венок. Я думала – смог ли он когда-то выбраться из сундука или так там и умер? И поняла, что цена ее свободы была смерть этого маленького гнома, который так хотел иметь у себя дома человеческого ребенка.
Я на всякий случай взяла свой рюкзак, они же не заперли свою подсобку, и любой мог пройти вовнутрь. Мне показалось, что он как-то не так лежит и застегнут по-другому. Я проверила – кошелек, деньги, телефоны, паспорт – всё на месте. Значит, показалось.
Я села в тележку к дяде Алику, и мы покатались с ним вокруг аллеи с бюстами. Я бы хотела знать, кто эти люди, кому после смерти поставили памятники. На кладбище ставят всем, а в других местах – только тем людям, кого надо помнить и после их смерти.
Дядя Алик, как будто услышав мой вопрос, остановил тележку, и мы пошли с ним к этим памятникам. К сожалению, там были одни фамилии – Павлов, Менделеев, Ломоносов, и еще другие, многих я совсем не знаю и никогда не слышала. И годы их жизни – разные века. Дядя Алик показывал всем большой палец, говорил: «Хорошо!» и добавлял что-то на своем языке.
