Сегодня уже понедельник, вдруг поняла я. Мама пошла на работу, папа поехал за бензином в Ярославль, в школе идет второй урок. А меня как будто и не было никогда. Все живут себе спокойно. Ведь без меня всем лучше, я это уже для себя усвоила. А мне нужно немного здесь отдохнуть и ехать – туда, где я никого не буду бесить, где я смогу родить ребенка и жить с ним. Я не знаю, как я буду покупать продукты, ведь я ничего не умею. Но, наверное, я так же, как дядя Алик, смогу подметать парк или улицу. И мне негде жить. Но думать об этом невозможно. Я что-нибудь найду. Главное, мне надо взять самый дешевый билет – из разговоров с тетей Ирой я знаю, что это не автобус, а машина, «бла-бла-кар».
Бла-бла – это болтовня, те же самые буквы, только по-английски, как часто бывает, что слова очень похожи. Я это не сама поняла, мне рассказал папа. Что «луна» и «мун» это одно и то же, «корова» и «кау», «быть» и «би» и даже «ходить» и «го». Но когда я заикнулась об этом нашей англичанке, она меня подняла на смех и долго еще не могла успокоиться, видя меня, начинала задираться: «Ну, какие там слова ты нашла? Значит, дооооо и дверь это одно и то же, да? – и заливалась хохотом. – Доооо и дверь?» – причем английское door она произносила с любовью, как будто гладя или обнимая губами это слово, а русское «дверь» выплевывала, как будто ей в рот попала какашка вместо еды, и она никак не может отплеваться и ее чуть ли не стошнит сейчас. Англичанка любит Англию и английский язык так, что сама признается, что это ее потерянная родина, и она просто не там и не тогда родилась. Америку она не так любит, потому что американцы испортили истинный английский язык, перевирают и слова, и произношение, и весь мир заставляют за ними неправильно повторять.
Бла-бла-кар я смогу найти, когда заряжу телефон. Тетя Ира рассказывала, что водители бла-бла-кара могут оказаться мерзавцами, которые ищут себе женщин в дорогу для развлечения, поэтому я решила искать или женщину за рулем, или какого-нибудь дедушку. И сразу написать, что я инвалид и урод, чтобы не было никаких сомнений. Пока на меня не напал высокий, я никогда не боялась, что меня могут изнасиловать. Но тогда я поняла, что это очень легко – один момент. Если мужчина крупный и сильный, у меня шансов отбиться не так много. Тем более теперь я не одна.
Дядя Алик обернулся на «тетю Люду», которая кричала что-то издалека и махала руками. Он позвонил ей и поговорил на своем языке, убрал телефон в карман, а она всё так же кричала, не приближаясь к нам.
– Всё хорошо? – спросила я.
– Хорошо! – улыбнулся дядя Алик. – Хорошо-хорошо!
Мы сели с ним на бортик фонтана, в котором еще не было воды. И по дну гуляли две большие рыжие птицы с белыми головами и черными лапками. Я никогда таких красавиц не видела, особенно вблизи. Заметив нас, они не испугались, а подошли ближе. Дядя Алик кинул им две корочки хлеба, они съели, не боясь нас, и пошли дальше по бортику вдвоем.
Он начал мне что-то рассказывать, достал телефон, показывал фотографии дочек, дома, первой жены. Может быть, она не так кричит, как вторая. Я как-то поняла, что первая она не по порядку, как мужья у тети Иры, – сначала один муж или жена, потом второй… А по счету. У него две жены, обе настоящие, сейчас, только одна там, другая здесь. Хотя на фотографии двух жен рядом я не увидела. Но дядя Алик всё рассказывал и рассказывал, а я слушала совсем другой язык, не понимая ни одного слова, но чувствуя – то, о чем он говорит, для него важно и приятно. Вероятно, так нас понимают кошки и собаки.
Потом дядя Алик достал из кармана конфету, протянул мне. Я отказалась, потому что наелась и не хотела есть, первый раз за последнее время, но он запихнул мне ее в рукав.
Солнце пригревало, в большом свитере мне было очень удобно и тепло.
– Папа есть? – спросил он меня с такой искренней тревогой, что врать мне было неудобно.
– Да.
Дядя Алик махнул рукой куда-то далеко:
– Там?
– Нет. Здесь.
– Хорошо. Мама есть?
Я задумалась. Ну, есть, наверное. Но плохая. Или это я такая плохая, что мама меня ненавидит. Как понять? Я пока не понимаю. Пусть у нее не будет плохой дочери, и она не будет больше грешить из-за меня – орать, драться, потом курить одну за другой сигарету.
Дядя Алик перекрестил по два пальца и заглянул в это окошко с очень несчастным видом. Языки разные, а тюрьму показываем одинаково. Я покачала головой.
– Нет? Мама нет?
Я пожала плечами. Да ну ее. Скорей нет, чем есть. Но говорить я этого не стала.
