– Ну-ка, Егорий, отведи душеньку, отлупцуй меня веничком, – подзадоривает Никодим и шасть на самую верхнюю полку, где такой жар, что душа печёной становится…
– Жарь, – кричит задиристо, – не боись! Авось не убьёшь веником! Не муха!
«Да уж вижу, не муха, – усмехается Егорий, – муха-то потолще будет!» И раз просят, так отходил старичка – еле с полатей сполз. Пот с него градом, кряхтит, охает, однако улыбается блаженно, будто райских яблок вдоволь наелся.
– А помнишь, Лука, как мы в прошлую зиму у тебя голландца Якоба парили? Ну того, что живописи приезжал нас учить? Я его, Егорий, как ты меня нынче, на лавку уложил и давай веником по толстой спине хлестать. А он завизжал поросёнком, с лавки кубарем скатился и ну лаяться! «Я, – кричит, – иностранец! На меня неможно руку поднимать! За что, старик, прутьями дерёшься? Разве я плохой живописец? Себя мучьте, коли провинились, варвары, чёрт вас забирай!»
– Гляньте-ка, – вдруг говорит Егорий, – лягушонок в углу сидит!
– Всё лето здесь живёт, – улыбается Лука, – такой озорник! Как баню затопишь, он тут как тут. Вылезет откуда-то весь чёрный и давай квакать от радости. Никакого жара не боится!
– Потому что российский. Голландский-то давно бы упрыгал. А ну-ка, Егорий, поддай парку: что-то уши мёрзнут! – не унимается Никодим.
Плеснул Егорий на раскалённые камни кружку кваса, ячменный дух всю баню наполнил – хоть ложками ешь. Попарили ещё друг дружку не единожды, чистые рубахи надели и пошли распаренные через огород в избу. Теперь бабы пошли «себя мучить».
На другой день вся артель, чистая, торжественная, в храм пришла. На смертную войну и на важную работу только так на Руси шли.
– Ну, с Богом! – размашисто перекрестился Никодим. – Я святого Николу знáменить начну, Лука с Егорием при́порох вот с этих прорисей делайте, а остальные сами знаете, не впервой.
Поставили перед Никодимом большую белоснежную доску. Обмакнул он тонкую кисть в красную краску, поводил ею, примериваясь, и уверенно, одной тонкой линией принялся Николу знаменить. Почему ж Николу первого? Так ведь в честь него эту церковь поставили.
Рисует Никодим, а сам про Николу рассказывает:
– Как-то раз у одного мужика увяз в грязи воз. Толкал, толкал, не идёт воз – и всё тут. А мимо Касьян Угодник проходил. Мужик его не признал и просит: «Помоги, мил человек!» – «Поди ты, – говорит ему Касьян, – некогда мне с тобой валáндаться». А за ним Николай Угодник шёл, влез в грязь по колено и помог мужику.
Вот пришли они оба в рай. «Где были?» – спрашивает Господь. «Я был на земле, – отвечает Касьян, – видел мужика, у которого воз увяз. Просил он меня помочь, да я не стал райского платья марать». – «А ты где выпачкался?» – спрашивает Господь у Николая. «Я мужику помогал», – отвечает. «Раз так, – говорит Господь, – отныне тебе, Никола, люди два раза в год молиться будут, а тебе, Касьян, раз в четыре».
Вот он какой, наш Никола, всегда за простого человека стоит. А Касьян со злости, в свой год високосный, народу в два раза больше косит.
Слушает Егорий, а сам новую работу – припорох – у Луки перенимает. Взяли они большую бумажную прорись крылатого архангела Михаила, что Никодим из своего заветного сундучка принёс, на левкасную доску положили ровненько и приклеили осторожно по уголкам чесночным соком.
А сама прорись вот как делалась. Икону, которую хотели повторить, обводили по контуру клейким чесночным соком и, пока сок не высох, к иконе осторожно прижимали бумагу и долго тёрли тёплой ладонью, пока не перейдут чесночные линии. Потом лист этот на войлоке часто-часто иглой по линиям прокалывали, так что, если его на свет посмотреть, весь рисунок из мелких дырочек состоять будет.
Взяли Лука с Егорием по маленькому тряпичному мешочку с чёрной угольной пылью и стали по прориси этими мешочками бить.
Уголь сквозь дырочки на белый левкас осел, и, когда бумагу осторожно подняли, на доске припорох – точечный рисунок крылатого ангела остался.
– Бери иглу, – говорит Лука, – и графью́ по точкам этим царапай. Да смотри уголь-то рукавом не смахни!
Царапает Егорий, а сам чуть дышит – уголь боится сдуть.
Никодим подошёл взглянуть.
– Только до доски левкас не царапай, – говорит, – а так хорошая графья получается, плавная, смелая, как сам ангел. Самого Бога ведь не побоялся.
– Да как же это? – изумился Егорий.
– Дело вот как было, – начал Никодим. – Призвал Господь архангела Михаила и говорит: «Слети на землю и отними душу во-он у того грешного мужика». Михаил слетел и видит: у мужика-то восемь детей – мал мала меньше. Так ему жаль мужика стало, что он говорит: «Как уморить его, Господи, ведь у него дети малые? Погибнут они от голода!» – «Ах так! – рассердился Господь. – Живи тогда за ослушание на земле!» Отобрал у Михаила золотой меч и крылья и заставил на земле три года жить.
Настал черёд златописцев. Те места у икон, которые золотыми должны быть, сначала красной краской покрыли, чтоб она сквозь золото светилась. На мокрую краску тончайшие лепестки золота стали осторожно класть, да не пальцами, а заячьей лапкой, чтоб к рукам не липло.
