– А ты как же теперь свой дом сыщешь? Не по-людски это – тебя в таком виде одного бросать.
Но как его ни уговаривали с провожатым ехать, не согласился. Ну, делать нечего, поклонились мужики своему спасителю низко, до самой земли, поблагодарили, а в лицо стараются не смотреть – сердце заходится – и ускакали в разные стороны.
Егорий тихонько поводья тронул, едет, ссутулившись, сам не знает куда, от нестерпимой боли стонет, в седле качается.
«Нет, – думает горестно, – нельзя мне домой ехать, нахлебником на печи сидеть. Не дай Бог, Марьюшка с детьми увидят такую образину – напугаются до смерти. Чем небо зря коптить, лучше медведю или волкам поддаться. Хоть какая-то польза им от меня будет».
Заржала тихонько лошадь и остановилась. Прислушался Егорий: вроде река рядом течёт, прохладой веет. Слез на землю, шлёпнул лошадь по спине:
– Ну, пошла, пошла, милая, а то и тебя звери задерут. – Упал лицом в мокрую траву и затих…
А в это время Марьюшка места себе не находит: мечется по избе, как птица в клети, ни прясть, ни спать не может. Чует её сердце: беда с Егорием стряслась, и тянет, тянет её неведомая сила вон из избы. Выскочила она в ночь за ворота, а ноги прямо к реке несут. Прибежала, запыхавшись, на берег, сердце из груди чуть не выпрыгивает. Огляделась тревожно по сторонам и видит: стоит в тумане на том берегу чёрная лошадь. Посмотрела она на Марьюшку и заржала тихонько. Потом головой стала кланяться, будто зовёт её.
Покатилось у Марьюшки сердце: ой, не к добру лошадь её кличет! Сама не зная зачем, в туманную реку вошла и поплыла на тот берег. И только из воды вышла, тут и наткнулась на своего Егория. Надо же такому случиться – к родной речке лошадь его привезла.
Вскрикнула Марьюшка и на колени перед мужем упала.
– Кто здесь? – поднял лицо из травы Егорий.
В ужасе отпрянула Марьюшка, зажала обеими руками рот, чтоб не вырвался страшный крик.
– Я это, я, – шепчет, а саму слёзы душат, и ничего больше вымолвить не может.
Отвернулся Егорий.
– Брось, – говорит, – меня. Уходи. Зачем я тебе такой?
У Марьюшки все слёзы в момент высохли.
– Ты чего это говоришь такое? Кому ж ты ещё нужен, как не мне? Ишь чего удумал! Да мы тебя с бабушкой Акулиной к весне вылечим. Она заговоры волшебные знает и травы тайные. Глаза бы целы остались, а красота – Бог с ней. Девки меньше на тебя заглядываться будут, а я тебя такого ещё больше люблю… Ну, поднимайся. Давай я тебя на лошадку подсажу. Но! Трогай, милая!
– Да она по-русски не понимает.
– По-русски, может, и не понимает, зато думает по-человечьи. Это ведь она тебя найти помогла. – Обняла лошадь за шею и поцеловала её в добрую морду.
Уже светать начало, когда они реку переплыли и к своим Дворикам пошли. От мокрой лошади пар валит, вздрагивает всем телом от холода, а Марьюшка сбоку идёт. Вода с платья ручьём льётся, а она ничего не замечает. Прижалась к мужниной ноге и смотрит на него, сгорбленного, а в глазах такой свет и счастье светятся, какого даже в невестах не было…
Что зорька ясная, что день светел – всё для Егория ночь тёмная, непроглядная. Уж второй месяц сиднем на лавке за печкой сидит. Руки без дела, как крылья перебитые, на коленях лежат, голову повесил, птицей нахохлился, молчит, думы тяжёлые, как камни, ворочает.
Да… Ржа железо ест, а печаль сердце гложет.
Тихо стало в избе, невесело. Бывало, вечером станет Марьюшка рассказывать, как она днём с дочками сено в стога метала, а из травы вдруг заяц косой, как чертёнок серый, выскочил и напугал их до смерти! Дашка бежать пустилась, Анька со страху присела и голову подолом накрыла, а Марьюшка в сторону отпрыгнула да на грабли наступила. Грабли-то её вдоль спины и приласкали!
Все хохочут, а Егорий и не улыбнётся. Сидит, словно каменный. А Марьюшка дальше что-нибудь весёлое рассказывает, потом в сени выскочит, наревётся там, но только неслышно, чтоб Егорий не знал, и вернётся как ни в чём не бывало.
А бабушка Акулина слезам волю не давала: некогда было. Каждый день за травами в лес ходила и этими травами пахучими и заговорами волшебными Егория лечила.
Рано на зорьке, чтоб никто не видел и не сглазил, на речку сходит и студёной водицы принесёт. Водицу эту в деревянный ковш выльет и начинает шептать: «От восточной стороны выкатилась туча грозная. Из этой тучи грозной вылетала грозная стрела огненная. Отстреляла и отшибала у раба Божия Егория ломоту, роди́мец с белого лица, с ретивóго сердца, с ясных очей, с чёрных бровей, из горячей крови, из чёрной печени. Эти слова вострей копья и вострей острого ножа, ключ в море, замок в поле. Моим словам – аминь!»
Потом ножом крест на дне ковша начертит, а воду в лицо Егория плеснёт.
– Фу-ты, бабушка! – вздрогнет Егорий. – Опять ты за своё. Без толку это. Быть мне слепому на веки веков.
– Ну нет, внучек! Я от тебя, как репей от козы, не отстану. Колотись, бейся, а всё надейся! С лица-то уж почти все рубцы сошли, скоро всё своими глазами увидишь, коли мне не веришь.
