Запричитали подружки, окружили Марьюшку и повели её, а она, по обычаю, горестную песню затянула:
А парни со смехом весёлой гурьбой в свою баню по глубокому снегу потопали. Их тоже мытьё ждало, только не грустное, а с хохотом.
После бани усадили невесту на лавку, стали волосы расчёсывать.
– Ты чего ж не ревёшь-то? – шепчет ей Дуняша, лучшая подружка.
– Не хочется, Дуняша, силюсь, а не идут слёзы.
– Не-ет, так нельзя. На девишнике реветь положено. Я тебе сейчас луком глаза натру.
Сказано – сделано. Сидит невеста, плачет-заливается луковыми слезами. Да разве это слёзы? Вот мать плачет – что река течёт, жена плачет – что ручей журчит, а невеста плачет – как роса падёт. Взойдёт солнышко – высушит.
Зато наутро на отцовой могиле наплакалась, прощаясь, по-настоящему…
Как стали к венцу собираться, девушки опять жалобные песни запели. Надели на Марьюшку длинную белую венчальную рубаху, вышитую на груди и рукавах, а сверху широкий красный сарафан, весь в ярких цветах. Под сарафан, в тайный кармашек, кусочек пирога и кудели незаметно положили для счастливой, богатой жизни.
Грянули звонко на улице весёлые бубны, кони захрапели. Это свадебный поезд из пяти расписных саней во двор въезжал. Медная сбруя на конях огнём горит, а на дугах разноцветные ленты развеваются.
Вывалились из саней весёлые поезжане, в избу пошли. Впереди ты́сяцкий – дед Михей важно шествует, вышитым полотенцем подпоясан, за ним жених с гостями. Поклонились невесте в пояс, Егорий деду Афанасию свой подголовок поднёс, а он ему икону – Божьей Матери. За столом немного посидели, поговорили, встаёт бабушка Акулина и говорит:
– Дозвольте, гости дорогие, невесте голову чесать!
Занавесили девушки невесту от жениха, с песнями да причитаниями расплели ей длинную девичью косу, а заплели уже две и укрутили навек в бабий убор. Потом велел тысяцкий большие витые свечи зажечь и в сани садиться, а Егорий с друзьями верхом должен в церковь ехать.
Когда все с шумом, хохотом наконец расселись и успокоились, обошёл Михей торжественно три раза весь поезд и волшебным оберегом свадьбу заворожил:
– Гой еси, Георгий Храбрый! Сядь на своего белого коня, возьми копьё долгомерное, объедь меня вокруг со всей свадьбою! Сострой ограду белокаменную от земли до неба! Огороди нас от красного, от прокля́того, от трезубого, от одноглазого! Чтоб руки они на нас не подымали, рта не разевали, свадьбу мою не оговорили, не испортили!
И полетел бесстрашно весёлый поезд, охраняемый Храбрым Георгием, в маленькую деревянную церковку, а из расписных коробьёв концы вышитых скатертей на ветру полощутся, чтоб все видели, какое у невесты приданое!
После венчания поезд к Егорию помчался – там свадьбу играть будут. Теперь уж весёлые песни грянули! Хватит грустить, пора мёд с пивом пить!
Егорий с Марьюшкой сидят за шумным столом, потупившись застенчиво, не пьют и не едят ничего, по обычаю. После третьего блюда приказал дрýжка молодых в холодный сенник спать вести. Свадьба же до поздней ночи гуляла, а витые свечи до утра горели.
А утром озорными песнями молодых разбудили.
И дед Афанасий с бабушкой Акулиной перед ними потешно пляшут, горшки об пол вдребезги бьют и покрикивают:
– Сколько кусочков, столько сыночков! Ух ты! Ух ты!
Полетели годочки быстрыми птицами один за другим. Вот уж две дочки у них народилось, и всё, что у людей было, Егория с Марьюшкой не минуло.
Лето красное огнём горит. Ячмень уж колючие усы выпустил, а рожь тяжёлым зерном колосья нагрузила. Золотое море на полях волнами перекатывается, а из глубины весёлые васильки синими глазами мигают. Дух над полями стоит свежий, хлебный. Красота такая, что жать жаль. А пора уже, иначе дождь или град весь урожай побьёт.
Вышли бабы ранёхонько в белых платочках, с серпами, жать принялись. Первые снопы шалашиками встали, а ребятишки следом идут, колоски с земли все до последнего подбирают.
Жара адская, пот глаза заливает, спина деревянной стала, а отдохнуть некогда – до вечера всё убрать надо. Кто своё сжал, соседям помогает, и вот уже всё поле под вечер снопами уставлено.
Разогнулись бабы, вытерли серпы травой и давай по скошенной ниве с хохотом кататься!
– Жни́вка, жни́вка, – кричат, – верни мне силку! На колоти́ло, на молоти́ло и на кривое веретено!
Бабушка Акулина первый сноп в избу принесла и приказала грозно:
– Первый сноп в дом, а клопы и тараканы – вон!
На другой день слышит Егорий – за забором народ хохочет. Выглянул за калитку, а там на лужайке бабы толпятся, а в середине какой-то мужик чужой в красной рубахе приплясывает, на гусельках тренькает и покрикивает задорно:
– Подходи, не зевай! Чего надо – покупай! Всё у меня есть, одному не выпить и не съесть!
– Никак, офеня[6] заявился? – ахнула Марьюшка и шмыг за ворота, а за ней девчонки с бабушкой.
Ну и Егорий пошёл полюбопытствовать. Редко офени к ним заглядывали.
А рыжий офеня свой пёстрый товар на коробьи разложил и подзадоривает:
