– Кому рыба надоелась и говядина приелась, вот у меня петушки сахарные! Как куснёшь – так уснёшь, как вскочишь – опять захочешь!
Смеётся народ, товар разглядывает. Бабы бусы, колечки да платки расхватали, а мужики деловито сапоги примеряют.
Кто за деньги товар покупает, а кто десяток яичек или грибков сушёных тащит. Всё берёт офеня. Для долгой дороги и луковица сгодится.
– А вот булавки, чирьи, бородавки! Нитки, ватрушки, селёдочные кадушки! Козёл с серьгами и дед с рогами!
– А нет ли у тебя, мил человек, кистей для мелкой работы? – спрашивает потихоньку Егорий.
– Зачем тебе? Богомаз, что ли? А ну, хозяин, показывай свою работу, может, для ярмарки чего возьму.
Привёл Егорий весёлого мужика в избу. Всё показал – и прялки расписные, и посуду резную, и коробьи плетёные, и лубяные сундучки изукрашенные.
А коробейник языком цокает, вещицы в руках со знанием вертит.
– Да-а, – говорит, – красовито! Я такой работы отродясь не видел. Грех тебе в этакой глухомани куковать. В столицу ступай, на царя постарайся. Слыхал небось, в Москве пожар случился? Огонь страшный был, доски с треском по небу летели, колокола с колоколен срывались. Вот и кличут теперь со всех концов мастеров – Москву отстраивать, чтоб краше прежнего стала.
– Да чего же я супротив московских-то мастеров стóю? – смутился Егорий. – Срам один.
– Что правда, то правда, есть в Москве великие искусники. На всей земле таких не сыщешь! Поучишься у них годок-другой, глядишь – срам-то и отстанет. Я тебя к хитрому мастеру, старцу Никодиму, сведу. У самого Дионисия[7] он учился. Бог даст, и тебя наставит.
И так он Егория уговаривать принялся, что бабка Акулина не выдержала. Нахохлилась, как наседка на коршуна, и ну на офеню наскакивать!
– Доходились твои ножки, додумалась твоя голова! И куда ж ты, идол беспутный, хозяина нашего сманиваешь? Аль у него дома делов нет? Никуда он не пойдёт! Куда ему идти-то? Семья у него, хозяйство, не то что у тебя, балаболки!
Отчитала его и в плешь, и в ребро, и в бороду, однако ночевать оставила. А Марьюшка за весь вечер ни слова не сказала, только грустно на Егория смотрела.
Всю ночь Егорий на лавке проворочался. Видел он в церкви иконы московского письма и не раз вздыхал, что такого умения у него нет.
Наутро, когда парного молока с хлебом поели, встал Егорий и говорит:
– Простите меня, бабушка, Марьюшка и доченьки. Решил я в Москву идти. Невмочь мне более ложки да коробьи расписывать. Чую в себе другую силу. У иконописных мастеров хочу поучиться.
Ахнули бедные бабоньки и в плач ударились. Да только плачь не плачь, а раз Егорий чего решил, так тому и быть.
А офеня беспутный хохочет, Егория поторапливает:
– Не горюй, хозяин! У баб ведь завсегда так – без слёз дело не спорится.
Положили ему в котомку чистую рубаху, хлéба каравай, огурцов и яичек крутых. Поклонился Егорий всем в пояс и вышел за порог.
По белой пыли дорожной, через поля скошенные, жёсткие, по травам голубым, высоким идут, на красоту прозрачных рек любуются.
Чем ближе к Москве подходят, тем больше народу на дорогах встречают. Кто продавать идёт, кто покупать, а кто счастье искать.
Перед самой Москвой решили на берегу реки заночевать: ночью-то сторожа в столицу не пускают. Развели костёр. Лежит Егорий, в чёрное небо молча смотрит, оробел перед огромным незнакомым городом. А на рассвете глянул на холм, на котором Москва стояла, и сердце у него забилось громко и радостно. Стоит красавица величавая, сверкает золотыми куполами на утреннем солнце! Храмы, как сахар белые, розовые облака подпирают, и всё высокой стеной с круглыми остроконечными башнями окружено.
По широкому, гремящему от разбитых колёс бревенчатому мосту через Москву-реку прошли.
А на реке сотни судёнышек, мешками и кадушками гружённых, у берега стоят. Народу за мостом – тьма! И пеших, и конных, и в каретах – отродясь столько Егорий не видывал. Шум, крики, свист, хлысты щёлкают, лошади ржут, воздух от коптилен рыбой пропах, купцы надрываются, покупателей к лоткам за руки тащат, а на лотках чего только нет!
– Ты, Егорий, постой пока здесь, – возбуждённо говорит офеня, – я тут цены поспрашиваю. – И исчез в толпе.
Егорий отошёл под каменную стену. Смотрит: стоит парень безбородый, сытый, весёлый, а перед ним иконы разложены. «Дай, – думает Егорий, – гляну». Тут, откуда ни возьмись, выныривает белый как лунь старичок. Маленький, сухонький, в чём душа держится.
Ухватил одну икону, другую, третью и давай парня-богомаза бранить:
– Ах ты, нехристь, неучь неумелая! Неужто так Христа и Божью Матерь писать можно? Ни рук, ни ног нет, только стан и голова. А глаза и рот где? Вместо них точечки натыкал! Такого живого где встретишь – помрёшь со страху!
– Не нравится – не бери! – хохочет парень. – Другие возьмут.
– Вот-вот, возьмут, – сердито кричит старик, – и ликами твоими неискусными жилища свои осквернят!
– А пущай их, дураков! – ухмыляется парень. – А мы тем живём и питаемся.
– Для пропитания другие ремёсла людям даны, а иконописцем не каждому быть можно!
А ну, складывай свои страхолюдные доски и топай отсюда!
