Повздыхали они о том, что не сумели Раде помочь, да ещё потолковали, кому надобно было причинять ей вред, но так ни до чего и не додумались. Между тем у них самих ничего не ладилось: Дарко не сумел наняться в работники, и остальные ничего не вызнали.
— Ты уж не серчай, парень, — хмуро сказал Невзор, — а только, видно, с пустыми руками домой воротимся. Мы лишнее услыхали да увидали, и в лицо нас знают, как бы не вышло худа.
— Неохота теперь со двора нос казать, — вздохнул и Дарко, покачав головой. — Да и мы хороши: на чужую помощь надеялись, значит, а как быть, ежели с нею не сложится, и не придумали. К кому подойти, не ведаем, ходим, выспрашиваем, оттого на нас тоже косо глядят. Дождёмся беды!
— Эка ты неудачливый, парень! — сказал и Добряк, насупившись. — Какое дело ни возьми, всё у тебя вкривь да вкось. Небось другого бы и не прокляли, тебе одному не свезло, горемыке!
Загудели мужики, укорили его за такие слова, да сказанного не воротишь.
Обидно стало Завиду. Помолчал он и говорит:
— День мне дайте. А ты, Пчела, расскажи, что о водяницах знаешь. Ты о всякой нечисти слыхивал, всё о том ведаешь — кого спрашивать, если не тебя?
Пчеле это лестно. Рассказал он, как водяницы по ночам на берегу пляшут, а увидят парня, манят его к себе. Иные и сами рады с водяницами-то плясать, да потом не знают, как уйти, на помощь зовут.
Говорит, а сам на Добряка всё поглядывает.
— Чё гляделки свои косые пялишь? — сердится Добряк.
— Да нешто я на тебя гляжу? — удивлённо спрашивает Пчела. — Я и вовсе мимо гляжу.
И дальше говорит: мол, водяницы страсть как рады лентам да платкам, сгодится им и рукав от рубахи. И ежели тот парень, что с ними пляшет, дозовётся своих товарищей, а они отсмеются, увидав, какие он выделывает коленца с красным и злым лицом…
Добряк запыхтел сердито. Глаза его, и без того небольшие, превратились совсем уж в щёлочки. Покосился на него Пчела, да и закончил: нечего, мол, ходить да глядеть, как водяницы на мельничном колесе вертятся, ежели не брал с собой полыни и не знаешь, как потом от них отбиться. Да нынче уж холодно, они спать ушли до тёплой поры, и хотя страсть как любопытны, их, пожалуй, теперь ничем не выманишь.
Поблагодарил Завид за рассказ и говорит:
— Дай мне, Дарко, сколько-то монет, платков куплю. Я, как волком был, небось заработал, да ничего у тебя не просил, а ныне прошу.
— Ты что задумал-то? — спрашивают мужики.
— После скажу.
Дал ему Дарко монет. Купил Завид на торгу платков, долго выбирал. Тут тебе и простые, и узорные, да ещё платочник любопытствует:
— На что это тебе шесть платков? Ежели для любушки своей, так лучше бери один подороже. Заморский, шелковый, чудо как хорош!
— Мне для сестёр, — говорит Завид.
Как сторговались, он к мельнице пошёл. Ждёт-пождёт, видит, девка-работница вышла лохань выплеснуть. Он тут её кликнул.
Девка губы поджала, глядит сердито, вот-вот заругается. Всё же подошла.
— Чего тебе? — спрашивает. — Ишь, глаза бесстыжие кажете, всё вам нипочём!
— Я будто один, — говорит Завид.
— Ты дружку своему скажи, чтобы он боле не ходил! Прежде хоть таился, а ныне явится да стоит посередь двора. А ну как хозяин приметит? Скажи, пущай не ходит, не надобен хозяйке тать! Да ещё на год запропал, она все глаза повыплакала, а ныне, того гляди, хозяин заметит да её кнутом отхлещет…
— Погоди, — говорит Завид, — да кто ходит?
— Кто ж ещё! — уперев руки в бока, отвечает девка. — Дружок твой, Первуша, и ходит!
— Да ведь он умер, в болоте утоп. В этот жнивень тому уж год был.
Испугалась девка, ахнула, попятилась и споткнулась об оставленную на земле лохань. Завид её за локоток придержал. Она глядит широко раскрытыми глазами, рот ладошкой прикрывает.
— Неужто умер? — шепчет. — Ежели вы подшутить вздумали, так дурные это шутки!
— Кто же этак-то шутит? Его уж давно схоронили. Кого ты видала, не знаю, а только живой сюда явиться не мог.
Долго девка опомниться не могла, всё головой качала и приговаривала:
— Не надобно было ей по нему убиваться да тосковать! Вот уж лихо… И ведь верно, будто сам на себя не похож, неулыбчив, бледен. Добро, что никто к нему не вышел и в дом не пустил!
Помолчала она ещё, а после брови решительно свела да головой тряхнула.
— Ничего, — говорит. — Это горе не беда, избудем. Так что же ты, о нём рассказать явился? Вот ужо в самую пору, не то хозяйка бы в другой раз и вышла во двор!
— Я по иному делу. Не знаешь ли ты, где сыскать водяниц? Вы у реки живёте, ты, я чаю, их видала.
— Да они тебе зачем? — всплеснула руками девка.
— Помочь одному человеку, ежели сумею. Да и себе заодно.
— Ладно уж, — сказала она. — Погоди.
Лохань подхватила, да и ушла торопливо. Завид туда-сюда прошёлся, чтобы согреться, и подумал, не пирог ли ему вынесут. День холодный, хмурый, от реки сыростью тянет, до костей пробирает. Горячий-то пирог будет кстати.
Вышла девка, да с пустыми руками. Вздохнул Завид, а она ему что-то даёт.
