Опустилась она в воду и тотчас исчезла, будто примерещилась. Даже и следа не осталось. Переглянулись Дарко с Завидом, сети наспех уложили, да и ушли.
На другой день слухи поползли, что у Тихомира жена пропала. Говорили, он сам не свой. Будто его у реки спозаранок видали, бродил, звал её, лютовал шибко. Работник его домой увести хотел, а Тихомир его кулаком свалил.
Мужикам любопытно стало, пошли поглядеть. На берегу уж народу, будто в стольном граде людям нынче и делать нечего, кроме как глаза пялить. Тихомира ведут, он вымок с ног до головы, сам плачет, будто дитя малое, да к груди прижимает белый платок и башмачки.
— Прошёл, обернулся — лежат, — всё повторяет. — Вот не было, а вот лежат. Оставила, даже слова мне сказать не захотела, в глаза напоследок не поглядела… Я ведь платок ей повязывал, как в жёны брал, — отреклась, отреклась…
И ну рваться, людей раскидал.
— Пустите! — зверем ревёт. — Пустите, ужо я её отыщу, за косы выволоку! Как она смела меня оставить, паскуда такая!
Его окружили, схватить пытаются, да куда там! Не подступиться.
— Держи его! — шумит народ.
— Да зашибёт!..
— Держи, не то в реку кинется, утопнет…
— И привело же его, бедного, с лихаркой связаться — всё она виновата, ведьма проклятущая!
Тут Марьяша прибежала, насилу к нему пробилась. За руку его схватила, сама в слезах.
— Идём домой, тятенька, — просит. — Идём!
Тихомир и её оттолкнуть хотел, да опомнился, из глаз ярость ушла. Поморгал он, поглядел по сторонам, будто теперь только и понял, что стоит посреди улицы, а вокруг полным-полно народу. Дочь за плечи обнял, у самого губы дрожат.
— Пойдём, — говорит.
Завид на это глядит, и злость его берёт, и жалость. Твёрдо решил с Радой поговорить. Будь там что, неужто ей лучше в стылой реке, которая скоро затянется льдом, среди склизких водяных трав и коряг, с одними только пучеглазыми рыбами да с нечистью, которая уж и позабыла людскую жизнь, а то и не знала её?..
Да не вышла к нему Рада.
Явилась тёмною ночью к плакучей берёзе та же водяница и говорит:
— Велено тебе передать: ступай в дрянную корчму у Нижних ворот, там ищи сокольничего, его расспроси. По бороде узнаешь, она у него приметная — с боков черна, посерёдке седа. Сокольничий страсть как любит загадки, ты уж подумай, как то на пользу себе обратить. Да просьба к тебе есть.
— Просьбу я выполню, — говорит Завид. — Только отчего же Рада сама не хочет со мною говорить? Не обманываешь ли ты меня?
— Хочешь, верь, а хочешь, нет, — говорит ему водяница, — а Раду не жди, не явится она. Бересту просила снести.
Протянула она мокрый свиток. Взял его Завид и спрашивает:
— Тихомиру отдать?
— Тому она уже всё, что хотела, сказала! Как будешь у Нижних ворот, по сторонам погляди. Там когда-то изба сгорела, пожарище уж заросло. Люди, что могли, растащили, а нового жилья не возводят: говорят, дурное место. У того пожарища старая яблоня, в ней дупло, в том дупле бересту и схорони, а кто за нею явится, не гляди. Сделаешь?
— Всё сделаю, — кивнул Завид. — Ежели могу ей хоть так послужить… Надолго ли она решила уйти в воду? У неё ведь дочь осталась, плачет, горюет.
— Чай, не дитя, — ответила водяница. — Скоро мужа найдёт, утешится, что ей мать? Да вот ещё тебе.
И перстень дала, тяжёлый, холодный.
— Ежели в беду попадёшь, — сказала, — может статься, он тебя выручит. Царицы Всеславы он. Рада потому только одна к реке и явилась, что с весточкой этот перстень получила да названой сестре поверила. Те, кто её поджидал, хотели его забрать, да не сумели. То не царские были слуги, не ведает царь о злодействе. Царица, уж верно, захочет сохранить это в тайне.
И прибавила горько:
— Видишь теперь, сколько боли? Как ей было всё пережить? Оставьте её в покое!
— Так ведь перстень могли и украсть, — возразил Завид. — Царица-то, может, не виновата.
Поглядела на него водяница печально и сказала:
— Юн ты ещё, совсем жизни не ведаешь, — да с этими словами в воду и ушла, больше не воротилась.
Сжал Завид перстень в ладони, ещё миг помедлил у тёмной заводи, да понял, что нечего ждать. Развернулся он и пошёл к дороге, где поджидал его Дарко.
Снёс Завид бересту, куда велели, спрятал в дупле старой яблони. Любопытно ему было, что там написано и для кого эта весточка предназначена, да удержался, глядеть не стал.
Рассказал он мужикам поутру, что узнал. Подумали они, подумали и решили ещё задержаться, потолковать с сокольничим. Перстень рассмотрели: изумруд в нём немалый, кругом серебряный узор, да такой хитрой, тонкой работы — не верится, что людских рук дело.
— Небось царица бы свой перстень с охотою выкупила, — сказал Пчела, вертя его в пальцах и так, и эдак, и всё поднося к глазам. — Может, и птицу-жар отдала бы. Этой вещи и цены нет!
— А может, велела бы нам головы срубить, — хмуро сказал Невзор и, отнявши перстень, спрятал его в мошне. — Припомните лучше, какие загадки знаете, да позаковыристее, помудрёнее.
Почесали мужики в затылках. Сидят у корчмы на завалине, думают. Лютый ветер задувает, посвистывает, будто тоже загадки нашёптывает, рвёт облака на небе, гонит сухие листы по дороге.
