— Возьми булавку, — говорит, — в рубаху воткни, тогда они тебя увести не сумеют. И в глаза им, помни, не гляди! Ступай берегом, за старым мостом ищи плакучую берёзу, там они любят бывать. Да время уже холодное, должно, и не покажутся.
Поблагодарил её Завид, приколол булавку к рубахе и вернулся покуда в корчму, ночи дожидаться. Мужики выпытывают, что он задумал, да он не сознаётся.
— Завтра, — говорит, — скажу.
Вот уж и ночь. Затихло всё, уснули люди. Взял тогда Завид в хлеву старый короб, сложил в него сети, которые тут же хранились, да тайком и вышел со двора.
Вышла луна, залила всё окрест бледным светом. Подморозило, схватилась дневная грязь. Как ни старайся тихо ступать, а шаги далеко слышны, да ещё такой отголосок, будто позади кто-то крадётся.
Бредёт Завид, держась у плетней да у стен. От оголевших яблонь да вишен ползут корявые тени. В голову всё лезут дурные мысли о нечисти да о том, что к мельничному двору Первуша является, а путь-то лежит мимо того двора. Вспоминает Завид и Добряка, как тот медведем оборотился: силён! Лапою только ударил и человека убил.
А супротив водяниц и Добряк ничего не мог. Как знать, не утащили бы его в реку, если бы побратимы не выручили…
Старый вяз поскрипывает, небо ветвями скребёт, а шаги-то не чудятся, кто-то взаправду идёт следом! Оглянулся Завид, смотрит — Дарко его нагоняет.
— Не мог тебя одного отпустить, — говорит виновато. — Вдвоём-то надёжнее, значит. Так что ты задумал?
Пришли они на берег. У небольшой заводи, обросшей камышом, отыскали плакучую берёзу. Стал тут Дарко сухой камыш гнуть да ломать, а Завид сети достал, разложил, прут в ячеи продевает.
— Хороша выйдет сеть! — приговаривает. — Всё, что ни есть в этой реке, повыловим, даже и водяного!
Долго ли, коротко ли, показалась из воды девичья головка. Макушка да глаза видны, остальное в реке, и ближе подплывает неслышно. Вот по грудь вышла, спрашивает:
— Что это вы делаете?
— Он камыш ломает, чтобы посуху на тот берег перейти, а я сети сшиваю, — отвечает Завид, а сам щупает, не выпала ли булавка, да взгляд отводит. — Как закончу работу, растянем сети с этого берега на тот, да и пойдём вдоль реки.
— Кто же так рыбу ловит? — спрашивает водяница, а сама ближе подбирается. Бледная, в лунном свете белая совсем, волосы светлые, глаза зелёным огнём горят.
— Рыба нам и вовсе без надобности, иное хотим сыскать.
— Что же?
Сама уж по пояс вышла, стоит в камыше. Рубаха на ней мокрая, коса распущена. Дарко к берегу попятился, а Завид узорный платок из-за пазухи вынул и говорит:
— Хочешь, тебе подарю, только скажи, у вас ли Рада и как её сыскать.
У водяницы тут глаза разгорелись. Заспешила вперёд, бескровную руку тянет, цоп! — и ухватила платок. Да Завид крепко держит, не отпускает.
— Отдай! — шипит водяница, щучьи зубы кажет. — Моё! И сам ты моим будешь!
Да едва коснулась его плеча, отпрянула, вскрикнула:
— Игла, игла!
Стоит, руку баюкает, зубы скалит, глаза горят. Что человечьего в ней было, всё ушло, пропало.
— Бери платок, а меня не тронь, — говорит Завид. — Отвечай, у вас Рада?
— У нас, у нас! — зло ответила водяница и выхватила платок. — Да только она к тебе не выйдет. Она у реки защиты попросила, ей теперь хорошо. Оставь её в покое, она заслужила!
— Врёшь ты всё, — сказал тут Дарко. — Как же ей может быть хорошо, ежели она с мужем и дочерью разлучилась? Небось тоскует.
— Ты и вовсе её не знаешь, ежели так говоришь, — сказала, обернувшись к нему, водяница. — А мы с нею с той поры знакомы, как она дитём несмышлёным была. Люди её матерью попрекали, дурное за глаза и в лицо говорили. Придёт она, бывало, плачет, мы утешим. Названая сестра только у неё и была, да после и та отвернулась, поверила клеветникам, а Рада не озлобилась.
Сердится водяница, говорит торопливо, платок в руках сминает.
— Муж-то её — царёв побратим и советник, она за-ради него тут оставалась, не просила уехать. Легко ли ей было? Ославили ни за что. Уж имя очистила, а за спиной всё одно шипят. Родные отвернулись, названая сестра её видеть не хочет, а Рада ищет, как царевичу помочь. С мужем из-за того ссоры, он всё кричит, мол, позабудь о подменыше, без тебя разберутся. Ежели бы он хоть раз её выслушал! Натерпелась она от людей, отреклась от человечьей сути, довольно с неё этой боли!
— Мне бы только словом с ней перемолвиться, — просит Завид, а сам думает: ведь Рада мужа любила, да и дочь бы не бросила. Верно, сгоряча так поступила. Поговорить бы с ней, может, опомнится.
Водяница будто мысли его прочла.
— Она уж твёрдо решила, — отвечает. — Не о чем тут говорить!
— Да я об ином. Совета у неё спросить хотел.
— Что за совет? Мне поведай, я ей передам.
Делать нечего, рассказал Завид о своём проклятии да о том, что птица-жар ему надобна, а он и не знает, где её держат, и в царский терем не удаётся попасть, и к кому с этим подойти, неведомо. Только у Рады одной и мог спросить, так не выйдет ли она?
Помолчала водяница и говорит:
— Завтра явись в этот же час, а теперь ступай прочь.
