Идёт Завид, щёки горят. Свою обиду пестовал, а каково Умиле, и не подумал, только сейчас мало-помалу и стал понимать. Стыдно ему. Перед собою и не глядит, крепко задумался.
— Стой, парень! — окликнул кто-то. Чужая рука в плечо упёрлась. — Гляди хоть, куда идёшь!
Вздрогнул Завид. Он и не слыхал, что кто-то идёт навстречу. Ему бы отойти, да и этого не сообразит с испугу — застыл, только глазами хлопает.
Стоит над ним мужик широкоплечий, крепкий, немолодой уже. Русые с сединой волосы перехвачены кожаным ремешком, самым простым. Держит мужик под уздцы гнедого коня, тот чёрными ногами переступает нетерпеливо, а на коне девка сидит, улыбается. Сама рыжая, глаза с зеленцой, коса разлохматилась, и от солнца кажется, голова у ней огнём занялась.
— Ты глазами-то плох, бедолашный, али как? — с насмешкой и нетерпением спросил мужик. — Ну, дашь пройти?
И сам тяжёлой рукой отодвинул в сторону. Отскочил Завид, что-то пробормотал, а мужик о нём уж и забыл, пошёл себе дальше. Видно, собрался в дорогу, да не один — с ним ещё четверо, да две телеги гружёных катятся следом.
Подумал тут Завид, не купца ли встретил. Остановился, слушает, что люди скажут, и вызнал: не купец, а сам царёв побратим куда-то путь держит. Ишь ты, а с виду прост! Небось полны телеги золота да серебра.
Завид решил, что расскажет о том Первуше. Вот будто и не без дела сидел, узнал о богатой добыче… А мужик тем временем девку с коня ссадил да прощается.
— Ну, беги уж домой! — говорит. — Проводила, будет. Что тебе с торга привезть?
Та к нему так и льнёт.
— Ничего, — говорит, — не надобно. Ты сам поскорей воротись, тятенька, мы ждать будем. Лёгкой дороги вам, добрых людей на пути!
Распрощались они. Сели мужики на коней, да и поехали, только пыль поднялась над дорогой. Девка им вслед глядела, раз или два слезинку смахнула. И Завид глядел, проследил, в какую сторону едут, а после к торгу пошёл.
Его на миг совесть кольнула. Он-то всё о поживе думал, хороша ль она будет, а о том не думал, что каждого проезжего дома ждут. Что провожали их дочери любимые, сыновья, жёны. Может, вот так же лёгкой дороги желали да добрых встречных людей.
А они-то с мужиками, выходит, не добрые? Они-то как раз те, кого никто не хотел бы повстречать на пути.
Подумал так-то Завид, да тут же и отмахнулся. Богато, хорошо живут купцы, а уж царёв побратим и того лучше — чай не обеднеют, если поделятся. А жизни их решать не станут, Тишило крови не проливает. Напугает, может, и только.
Пришёл Завид на торг. День уж к вечеру клонится, а на торгу ещё шумно. Один продаёт, другой покупает, третий цену сбивает. Медвежатники тут же народ потешают, да не хочет медведь без гудка плясать. Мальчишка ему поёт, в ладоши хлопает; уж и хлыстом его, и за кольцо тянут — медведь едва встанет на задние лапы, да сразу и опустится.
— Подходи со зверем бороться! — кричит медвежатник. — А ну, кто заборет, найдётся ли смельчак?
Не видать смельчаков.
— А вот кто хворый, — продолжает медвежатник, — подходи! Зверь на тебя ляжет, хворь себе возьмёт!
— Экий зверь-то у вас неказистый, заплешивел весь, пооблез! — с ехидцей говорит ему прохожий старик. — Небось хвори-то со всей волости собрал.
Неласково поглядел на него медвежатник, ноздри от гнева раздул. Отвечает сердито:
— Ничего, и твои ещё возьмёт, сдюжит. Подходи!
Старик нейдёт, рукой машет.
— Уж как-то дохвораю свой век, — говорит.
Завид ещё постоял, поглядел на медведя, а там его погнали. Нечего, сказали, задарма глаза пялить. Это ему понятно — так и Радим, бывало, стыдил зевак, — да всё ж обидно.
Идёт он, приглядывается, воздух носом тянет. Вот редьку с телеги продают, и хоть бы одна упала! Что ж, она всё одно хороша со сметаной, а сметаны-то нет. Вот калачник идёт, на голове поднос несёт, прикрытый скатёркой, да покрикивает:
— Калачи горячи, только из печи! Калачи, ржаные калачи!
Идёт за ним Завид. И не надеется, что даром угостят, и стащить не осмелится, а только думает: может, кто купит, доест до ручки, а ручку бросит, так хоть поднять. Брюхо от голода уж так подвело, так в нём урчит — на весь торг!
Тут за плечо его тронули, остановили.
Испугался Завид, что вором его сочли и крик поднимут. Да видит: глядит на него баба в белом вышитом убрусе, кричать не спешит. Ласково глядит, улыбается.
— Возьми пирог, — говорит.
И корзину показывает, а в корзине той пирог под полотенцем. Люди разошлись, расступились — дёрнуть бы эту корзину да бежать, покуда путь свободен… Да так она хорошо улыбается, впору самому улыбнуться в ответ.
— Взял бы, да платить нечем, — хмуро говорит Завид. Уж отвернулся, уйти хотел — нет, не пускает его баба!
— Да я знаю, — смеётся.
Ясно: эта и мысли его видит, всё поняла по тому, как он глазами стрелял.
— Даром бери, — говорит. — Бери, бери, милый! Рыбник свежий, нынче испекла. Муж мой к Синь-озеру отправился, Тихомиром его кличут, ты ешь да лёгкого пути ему пожелай. Уж такой у меня обычай: как пеку ему пироги в дорогу, один или два оставлю да на торгу раздаю. Не отказывайся, не обижай!
Завиду отказываться не с руки, тут же и потянулся к корзине. Дала ему баба пирог в полотенце.
