— Тебе, милый, работа не нужна ли? — спрашивает, а сама глядит, будто по лицу ответ читает. Глаза зелёные, а брови с рыжиной. Только тут Завид и смекнул, что она на девку похожа, на ту, что отца провожала.
Помотал он головой и опять хотел уйти, да баба опять не дала.
— Ежели работа нужна, — говорит, — приходи! Вон там, за тыном наш двор. У людей спросишь, где Тихомир живёт, укажут. Дело для добрых рук завсегда найдётся.
Видит, что он уж бежать готов, отпустила. Напомнила, чтоб не забыл Тихомиру лёгкого пути пожелать. Завид прочь заспешил, да обернулся и крикнул, припомнив:
— А полотенце-то?
— Ничего, потом отдашь, — улыбнулась она, махнула рукой.
Идёт Завид с торга, пирог к груди прижимает, а внутри холод засел. Не того она о добре попросила. Он-то Первуше уж был готов сказать, что поехал её Тихомир к мосту — долгой дорогой, стало быть, да выехал за полдень — к ночи в Волчьем углу будет, там остановится. Можно ещё послать кого следом, нагнать… Да как же на добро злом отвечать?
Тут остановила его старуха. Бежала вдогон, запыхалась.
— Ты пирог-то этот почто взял? — спросила. — Быть беде, ох, быть беде! Ты вот что: ступай к росстани, да там, на перекрестье дорог, нечистой силе его оставь. Да как уходить будешь, запомни, пятиться надобно!
— Да отчего же? — не понял Завид. — Зачем пирог бросать?
— Ведьма она, колдовка! — зашипела старуха. — Ты отколе такой несмышлёный? Вишь ты, ходит она меж честных людей и глаз не прячет. С нечистою силой водится, царевича подменить помогла!..
Пожал плечами Завид, да и пошёл прочь. Старуха ещё шипела ему вслед.
Как ездил с Радимом, он слышал всякое, в корчмах ведь о чём только не говорят. Припомнил теперь, что будто была у царицы Всеславы сестра названая, Рада, царёв побратим её в жёны взял. Как приключилась беда с царевичем, Раду и винили, да она сумела имя своё очистить. Только злые языки не унимались, не пугало их наказание за наговоры да клевету.
Так это, значит, та самая Рада и была! Пожалел теперь Завид, что не пригляделся, да уж поздно.
Пирог он всё-таки съел. Вот ещё, оставлять нечистой силе! Добрый пирог, ржаной, с капустой и луком, а под ними целый лещ. На постоялом дворе угол нашёл, да всё ел, ел, пока и крошки не осталось. Под конец уже отдувался. Этого пирога бы на день хватило, да только — кто знает, что дальше будет? А что в брюхо попало, то уж твоё, никто не отнимет…
Наелся, сыскал телегу, на которой сюда приехали, да на ней и уснул. Полотенце за пазухой спрятал. А поутру Первуша явился, растолкал.
— Ну, брат, — говорит, — поедем к Тишиле, пора!
Едут. Первуша всё улыбается да ус подкручивает, а сам доволен, будто кот, что сливки слизал, и рубаха на нём новая. От реки прохладой веет, в ракитовых кустах птицы щебечут, над лесом на том берегу солнце встаёт, дымкой окутанное.
— А вот… — начинает Завид. Всё думает, говорить ли о Тихомире, и уже будто решается, да вымолвить не может. — Я… Ты вот как ушёл…
И умолкает. Хочется ему угодить Первуше, да совестно перед Радой. Она от мужа беду отвести хотела, а он-то пирог взял и будто обещание дал.
— Да уж договаривай, — не вытерпев, добродушно сказал Первуша. — Что там?
Завид об ином спросил:
— Ты славы хотел, а что за слава, ежели мы всё на проделки нечисти валим?
— Будет и слава, — ответил ему Первуша. — Да орудия надобны всякие, вот навроде зелёного огня или крючьев, чтобы куда забраться. Надобна и монета, чтобы работников подкупить, языки развязать, глаза отвести. А мужикам-то нашим что? Им бы скорей добычу разделить да долю свою прогулять.
Видно, оттого брала Первушу немалая досада. Даже в лице переменился, нахмурился.
— Может, и уйду от Тишилы, — докончил он. — Тишило один выдумку любит, а другие-то просты, никакой радости с ними. Ты, ежели что, со мной пойдёшь?
— Пойду! — торопливо ответил Завид. — Пойду, а то как же!
Он дождаться не мог, когда начнётся веселье.
Когда солнце тонуло в реке за их спинами, а горы, подсвеченные последними лучами, из золотых делались синими, добрались Завид с Первушей до гиблого места. Встретили их шумно. Мужики подошли, кто с шутками, кто с обидою, посетовали, что у них тут и вовсе скука, даже и зелёного огня не жгли, потому как никто не проезжал по дороге.
— Ничего, — сказал на это Первуша. — Купцы распродадут, что везли, да скоро и вернутся либо с монетою, либо с заморским товаром, тут скуке и конец!
Были уж припасены шапки с рогами, да сажа — раскрашивать лица, да тулупы, загодя вывернутые мехом наружу. Как будут купцы возвращаться, так повстречают настоящих чертей. Небось на всю жизнь запомнят!
В этот раз на дудку не надеялись, Тишило сам выглядывал, не едет ли кто. День прошёл, другой. На третий он прискакал, нахлёстывая конька, и закричал:
— Едут, едут! Скоро будут!
Такая началась суета! Мужики друг у друга шапки рвут, в тулупы влезают, едва в рукава попадая. Кто сажей глаза обводит, а кто и всё лицо, и руки мажет. Хохочут. Пчела ко всем пристаёт:
— Гляди-ко, глазами косить умею! Ну, боязно? Испужались бы такого чёрта?
Завид растерялся, стоит. Не хватило ему шапки, не хватило и тулупа.
