Тут подскочил к нему Первуша, чёрною клетчатой понёвой обмотал, гашник на поясе затянул. Не успел Завид и слова сказать, уж платок ему на голову вяжут.
— Это зачем? — спрашивает он.
— Бабою будешь, — смеётся Первуша. — Говорил же я, будет тебе важное дело! Ты один и годишься, у тебя одного ни бороды, ни усов. Так слушай: поведёшь коня в поводу, будто он захромел, да тихо иди, не спеши. Нам бы только телегу остановить… Стой, дай лицо тебе мукой обсыплю.
Обидно Завиду, хочет сорвать платок. Ещё мужики зубоскалят:
— Хороша баба! Эх, ягодка-краса!
— Что ж ты, зелёный огонь не мог разжечь, чтобы кого остановить? — спрашивает Завид.
— Вот ещё, стану попусту изводить! Он серебра стоит, а ты задаром пройдёшь. Жаль, рубаха-то у тебя не женская, да авось не заметят.
— А нашей телегою путь перегородить? — опять говорит Завид.
Совсем ему обидно, едва не до слёз. Он-то уж гордился особым делом и не ждал, не гадал, что его на смех поднимут. Да ещё понял, что мужики обо всём загодя знали, но смолчали, даже и болтливый Пчела ничего не сказал.
— Ежели путь перегородим, так поймут они, что мы люди, а не черти… Да что ты скис? Ну, не порти веселья! Иди на дорогу, да помни: не оборачивайся, покуда не услышишь, что они остановились. Лицо-то у тебя в муке, всё белое — ещё примут за вештицу да коней погонят, как бы не затоптали.
Толкнул его Первуша к дороге, кто-то повод в руку сунул. Что делать Завиду? Ног под собой не чует, коня ведёт. Конь, головой качая, идёт послушно.
А за спиной, уже слышно, топочут копыта да погромыхивают колёса.
Дорога хотя и только с одной стороны обросла ельником, да всё одно стояла здесь глухая лесная тишина. Нынче и ветер с реки не дул. Далеко-далеко постукивал дятел, но теперь его совсем уж не стало слышно из-за цокота копыт.
Всего одна лошадёнка и бежит. Вот перешла на шаг.
— Что ты, матушка, на своих ногах идёшь? — окликнули сзади. — Али захромела твоя лошадушка?
Идёт Завид, не оглядывается, как ему наказали. Сердце в груди стучит часто-часто.
— Да что ты, али не слышишь, али боишься, что мы не добрые люди, а сила нечистая?
Тут как закричит, засвистит, заухает! Конь испугался, в сторону прянул, заржал, Завид едва повод удержал. Чужая лошадёнка за спиною, слышно, тоже ржёт.
— Это кто тут нечистую силу поминает? — раздался грубый голос. — Кто по нашей дороге едет? Плати за проезд!
Тут обернулся Завид. Видит, и впрямь стоит всего одна телега, и лошадь уж двое под уздцы держат, а остальные приплясывают, обходят кругом да рожи корчат, кривляются. А на телеге-то старый горшечник с сыном. Испугались, друг к другу жмутся, озираются. Парень из-за ворота потянул обережную звезду Алатырь, сжал в кулаке, бормоча:
— Чур меня, чур!
— Мы ведь у вас ничего не брали! — жалобно сказал старик. — Зелен огонь видали, а не тронули. Не губите нас, пропустите! Да у нас и взять нечего.
— Брали, не брали, а отдать придётся! — грозно ответил Тишило, которого только по голосу и можно было узнать. Тряхнув рогатой головой, он протянул чёрную руку. — Ишь, повадились даром-то ездить!
— Всё о вас ведаем, — сурово сказал другой чёрт Первушиным голосом. — Гончары вы из Ловцов. Собирались продать товар в Белополье, оно бы и ладно было, да жадность вас к Синь-озеру погнала. Ишь, дай душе волю, захочет и боле!
— Верно, брат Голова! — поддакнул третий чёрт. — Верно, верно, брат Затейник! Честные люди тут не ездят. Погнались вы за крохою, да без ломтя останетесь!
И страшные глаза к носу косит.
Заухали тут опять все черти. Кто рога наставил, кто кулаком грозит. Старик поглядел на Завида и руку к сердцу прижал, охнул.
Завид и сам стоит ни жив ни мёртв. Ждал веселья, да отчего-то не весело.
— Ну, чего тянете? — прикрикнул Тишило. — Отдавайте всё, что есть!
Тут же, не дожидаясь, вцепились черти в старика с его сыном. Нащупали мошну — срезали, вышитый пояс приглянулся — сорвали, всю телегу переворошили. Что нашли, всё отняли, даже и хлеб, который гончары взяли в дорогу.
— Пощадите, не губите! — взмолился старик. Встал на колени перед Тишилой, поднял руки в мольбе. Сын его спиной к телеге прижался, лицо отворачивает, дрожит. Верно, думают, нечисть их души загубит.
И Завида дрожь колотит. Всё про себя повторяет: «Скорее бы, скорее!». Тошно, едва терпит.
Вот кивнул Тишило. Теперь уж отпустит.
Тут поднял чёрт дубинку, да и ударил старика по седой голове. Упал старик лицом на дорогу, а миг спустя и сын его рядом лёг. Забросили их на телегу, лошадёнку хлестнули, прочь погнали. Проехала телега мимо Завида, грохоча. Закричали, засвистели черти ей вслед.
— Доброго пути! — насмешливо крикнул Тишило.
Не стерпел Завид, бросил конский повод, кинулся в лес, не разбирая дороги. Ели разлапистыми ветвями цепляют, корни из земли выворачиваются, под ноги лезут, склон задирается, да он и не замечает.
