Неожиданный визит.
– Входи, – разрешаю. За все время нашего знакомства Рисовка была в моей комнате несколько раз, но и то для того, чтобы помочь Сове с обработкой моих ран. – Проходи, садись, – указываю на единственный стул.
Но гостья качает головой. Входит, притворяя за собой дверь, и остается возле нее. Нерешительно осматривается, будто находится здесь впервые, переступает с ноги на ногу.
– Спасибо, но я ненадолго.
– Как знаешь, – не настаиваю. – Что-то случилось?
Если бы Рисовка пришла ко мне, чтобы передать очередной вызов к Главе, то вела бы себя иначе. Так ведут себя, когда хотят поговорить о чем-то личном. Но у меня нет никаких личных дел с Рисовкой. Мы не то что не подруги – даже не соседи: Сапсан и Рисовка живут в другом конце коридора.
Мне не по себе. Это паломничество настораживает: сперва Олуша, теперь Рисовка.
Неужели Филин решил задействовать в давлении на меня и ее?
Молчание затягивается.
– Ты хотела мне что-то сказать? – подталкиваю, поняв, что мы можем стоять так еще долго.
Рисовка кивает.
– Гагара, – повторяет мое птичье имя и замолкает, кусает губы. – Гагара, я о вчерашнем. – За последние сутки так много всего произошло, что я даже не сразу понимаю, о чем она. Только после продолжения доходит. – Не говори, пожалуйста, Сапсану.
– Не скажу, – обещаю.
Это обещание мне ничего не стоит. Я не собиралась болтать.
Но Рисовка меня будто не слышит.
– Не рассказывай Сапсану, что я и Филин, что мы… – продолжает, смотря не на меня, а в пол. Ее голос предательски срывается.
– Что он, – поправляю со вздохом. – Не вы.
Рисовка мотает головой, все еще изучая взглядом то ли носки своих ботинок, то ли сцепленные на уровне бедер руки.
– Все было добровольно.
Напоминает аутотренинг. Или – как это называют психотерапевты? – фазу отрицания.
– В первый раз? – Мой вопрос звучит как на допросе прокурора. Даю себе мысленный подзатыльник.
– Не в первый, – вздыхает Рисовка. – Но Сапсан не знает. Он… он не поймет.
Что еще раз доказывает уникальность пары Сапсан – Рисовка, единственных здесь, у кого по-настоящему человеческие отношения, основанные на заботе друг о друге и взаимоуважении.
– Сапсан, – продолжает, – повредил плечо на состязаниях. Там что-то серьезное. Не знаю, может, трещина. Он иногда даже кричит ночами. Так страшно… – Голос Рисовки дрожит. – Я говорила с Филином, и он велел Ворону не нагружать Сапсана на руднике особо тяжелой работой. А если я откажусь… ну, с ним, то Сапсан погибнет. А если не погибнет, то будет признан слабым и не заслуживающим женщину, и тогда нас разлучат, как было с Олушей и Куликом. Понимаешь? – Рисовка наконец поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.
Нет, она не плачет, мне показалось. В ее глазах нет слез, зато есть обреченность, подходящая древней старухе, а не молодой женщине.
На мгновение прикрываю глаза, качаю головой.
– И это ты называешь «добровольно»?
– Как есть. Не говори Сапсану. Не скажешь?
– Не скажу, – обещаю еще раз.
– И все же, – не унимается Рисовка. – Я видела твой взгляд. Ты… осуждаешь?
Это было бы забавно, если бы не было так грустно – Рисовка все еще боится чужого осуждения, здесь.
Женщина, забывшая о себе ради жизни любимого человека, страшится моего осуждения…
Качаю головой.
– Я не осуждаю, – говорю правду. – Я ненавижу. Но не тебя.
Рисовка испуганно моргает, смотрит непонимающе. Однако я не собираюсь ничего объяснять.
– Ну, я пойду? – делает неуверенный шажок к двери.
– Иди, конечно, – улыбаюсь ей. – Заходи, если что-то понадобится.
– Спасибо, – робко улыбается в ответ и исчезает за дверью.
Моя же улыбка сбегает с лица, стоит двери захлопнуться.
Как ни стараюсь, не могу представить, что могла натворить такая, как Рисовка, чтобы заслужить свое заключение здесь. Момот, Ибис, Чиж, Кайра – да. Но Рисовка…
К вечеру снова припускает дождь.
Снимаю не успевшее просохнуть белье уже под мелкими холодными каплями. Места для сушки под крышей нет, приходится развешивать вещи в комнате: что-то – на стул, что-то – на дверцы шкафа.
Только успеваю закончить с «украшением» жилища, как возвращается Ник.
– Привет, – взмахивает рукой.
– Привет, – откликаюсь эхом.
Напарник снова вымок. На ходу сдергивает с себя футболку. Останавливается посреди комнаты, ища взглядом, куда бы ее повесить, но все подходящие места заняты.
– Давай мне, – протягиваю руку. – Если завтра не будет дождя, постираю.
– Угу, – буркает, отдавая мне вещь.
Отходит к кровати, раздевается дальше. Движения резкие.
– Ник, что-то не так?
Поднимает на меня глаза. Усмехается.
– Лучше попробуй вспомнить, что в этом месте так, – язвит. – Кинь мне брюки из шкафа, пожалуйста.
Выполняю просьбу. Ловит на лету.
– Ты злишься, – констатирую.
– Не особо.
– А подробнее? – не отстаю.
Точно чувствую: что-то не так.
– Эм, – сдергивает шнурок с волос, ерошит их пальцами, чтобы скорее просохли, и наконец поворачивается ко мне, – в том-то и дело, что нечего рассказывать. Просто думал сегодня о том, что ты говорила о революции.
– Я это слово не употребляла, – напоминаю.
– Не важно, – отмахивается. – Суть-то одна.
