С трудом заставляю себя отвести взгляд от Пересмешника, чтобы посмотреть на Филина. В моей голове все еще не укладывается, что все это происходит на самом деле.
Текут секунды. Пересмешник, с ног до головы покрытый кровью и грязью, пошатывается, отклоняется назад и упирается ладонью в землю, чтобы не упасть. А головы присутствующих, как и моя, одна за другой поворачиваются к Главе.
– Хм-хм… – Чтобы обрести дар речи, Филину приходится откашляться. – Сова! – рявкает, поднимаясь со своего насеста. – Проверь!
Женщина, кряхтя, встает, опираясь на клюку. Шаркает к «рингу», с трудом пригибается, пробираясь под натянутой веревкой. Подходит к Момоту, склоняется над ним. Все ждут, чуть ли не затаив дыхание.
– Готов, – объявляет наш самопровозглашенный врач то, что видно невооруженным глазом, отходит.
– Что ж, – задумчиво произносит Филин. – Похоже, у нас есть победитель. – И вряд ли это радует его самого. – Пересмешник, озвучь свой выбор.
Сам Глава смотрит на Кайру. Если бы выбирать пришлось ему, он выбрал бы ее. Но Филин и так может получить любую женщину по щелчку пальцев. И Кайру прежде всего.
Рыжеволосая красавица тоже ждет выбора победителя. Сидит напряженная, как натянутая струна, кусает свой указательный палец.
– Гагара… – Пересмешник до сих пор не может выровнять дыхание. – Гагара, – повторяет тверже и громче. После чего его опять ведет в сторону, и ему приходится опереться обеими руками на землю. – Я выбираю Гагару.
В моем горле огромный колючий ком. Кажется, я сейчас заплачу. Держусь из последних сил.
– Держись, – бормочу, – еще немного.
– Как скажешь… Ты… босс, – получаю хриплое в ответ.
Рука Пересмешника перекинута через мое плечо, а его вес почти полностью взвален на меня. Черт, тяжелый.
Мне никто не помогает, но не мешает – и на том спасибо. Только Сова обещала попозже зайти, остальными наш уход, можно сказать, остался не замечен – все были слишком заняты обсуждением сложившихся сегодня новых пар: Зяблик выбрал Кайру, Канюк – Савку, а Дергач – Олушу. Правда, Олуши, когда прозвучало ее имя, во дворе не было, но это мало кого интересовало. Дергача принялись поздравлять, как и других.
Открываю дверь в свою комнату ногой.
– Заходи, чувствуй себя как дома, – бурчу, крепче обхватывая Пересмешника за талию, когда его повело в сторону.
– Вообще-то… я вроде как… и есть… дома, – откликается этот выживший камикадзе – по совместительству мой новый сожитель. И не возразишь же.
– Вроде как, – огрызаюсь.
Пересмешник смеется. Вернее, пытается засмеяться, но вместо этого получается какой-то хрипящий звук, а затем он и вовсе заходится в кашле.
Вздыхаю.
– Молчал бы уже.
– Не-э-э, – мотает головой, координацией движений напоминая пьяного. – Если я замолчу, то отрублюсь, и ты меня не дотащишь.
– Дотащу, – пыхчу, продолжая удерживать его и одновременно пытаясь одной рукой сбросить с кровати постельные принадлежности – сама я уже перепачкана, а одеяло и простыню намерена спасти. – За ногу и по полу.
Пересмешник снова пытается посмеяться:
– Меня сегодня… уже таскали… за ногу… и по земле. С меня хватит.
Интересно, это нервное? Лично мне сейчас совсем не смешно. Перед глазами до сих пор стоят раздавленный череп Кулика и сломанная шея Момота, да и то, что я сейчас сама с ног до головы перепачкана чужой кровью, не добавляет мне желания веселиться.
– Будь добр, заткнись, – шиплю сквозь зубы. – Ложись давай. – С одной стороны, я до ужаса волновалась, пока мы вынуждены были ждать окончания подведения итогов и слушать очередную исполненную пафоса речь Филина. С другой стороны, кажется, раны сами перестали кровоточить. – На, бровь зажми. – Беру со стула и протягиваю Пересмешнику полотенце: самый кончик брови, почти на виске, у него сильно рассечен. Нижняя губа разбита, но, кажется, кровь почти не идет. Если бы кое-кто побольше молчал, не шла бы вообще. Зато тело – не поймешь, все битое-перебитое. Но открытых ран и фонтанов крови не наблюдаю. – Сейчас принесу воду, – решаю.
– Ты будешь меня мыть? – Опять нервный смешок.
– Мыть, лечить… Душить, если не заткнешься!
Пытается улыбнуться. С разбитыми губами и заплывшими глазами картина та еще.
– Видишь, мне нельзя отрубаться, я хочу это видеть…
Возвожу глаза к потолку. Ну что с ним будешь делать?
– Мыть и лечить, – с готовностью подсказывает мой еле живой новый сожитель. Выходит, последнюю фразу я сказала вслух.
– И душить, – напоминаю строго. – Лежи. Я сейчас вернусь.
– Ты босс, – получаю повторно в ответ.
Прекрасно, просто прекрасно. И почему мне хочется его прибить и одновременно расцеловать за то, что остался в живых?
Сжимаю кулаки, чтобы сдержаться и не сделать ни того ни другого, и, впечатывая подошвы ботинок в пол, вылетаю из комнаты.
Заготовленной впрок воды во вкопанных в землю во дворе бочках осталось немного. Забираю почти всю и прикидываю, что следует к вечеру сходить к реке, чтобы пополнить запасы. Но идти туда прямо сейчас не могу – я еще не уверена, что Пересмешник не получил повреждений, опасных для жизни, а значит, оставлять его одного надолго пока нельзя.
