Ринг уже разобрали. Кровь на месте, где происходили поединки, засыпали слоем земли. Довольная Чайка, мужчина которой в очередной раз подтвердил на нее свои права, метет двор. Больше никого нет – все разошлись по комнатам.
Как там Олуша? Пошел ли Дергач к ней прямо после окончания состязаний, чтобы потребовать свое?
Морщусь при этой мысли. Мне жаль Олушу, что бы там она обо мне ни думала и чего бы мне ни желала, по-человечески мне ее очень жаль.
Что ж, во всяком случае, Дергач не Момот.
Наполняю ковшом ведро наполовину и собираюсь возвращаться в барак, когда меня замечает Чайка. Отставляет метлу в сторону на манер посоха.
– Явилась, королева бала!
Красноречиво приподнимаю брови.
– Ты это мне?
На самом деле глупый вопрос, потому что, кроме нас с ней, во дворе никого нет.
– Тебе, тебе. – В доказательство своих слов та даже делает несколько шагов по направлению ко мне, упирает одну руку в бок. – Что, довольна? – щурится на солнце, вглядываясь в мое лицо.
Дергаю плечом.
– Вполне.
Что она хочет услышать? Что я действительно довольна исходом прошедших состязаний? Что я чуть не задохнулась от облегчения, когда хрустнула шея Момота? Что я настолько бессердечна, что много раз желала палачу смерти и обрадовалась тому, что его жизнь оборвалась?
Не думаю, что Чайка хочет услышать именно это. Тем не менее проговариваю эти слова в своей голове, должно быть, только сейчас окончательно осознав, что произошло.
Поднимаю ведро за ручку и разворачиваюсь, чтобы уйти. Мне нужно, чтобы Пересмешник не истек кровью. Поточить лясы Чайка может с кем-нибудь другим.
– Да ему там все отбили! – кричит главная сплетница Птицефермы мне вслед, недовольная тем, что я не дала ей высказаться до конца. – Думаешь, увела у Кайры мужика и будешь радоваться?! Если не загнется, теперь неизвестно, когда у него на тебя встанет!
Верно, это же главное: длинный – короткий, встанет – не встанет, скорострел или нет. Что еще там Чайка любит пообсуждать?
Крепче сжимаю дужку ведра, не оборачиваюсь.
– А если встанет, Кайра все равно у тебя его уведет! – припечатывает Чайка напоследок. Все еще ищет способ ужалить побольнее. Они с Кайрой явно стоят друг друга – не зря же дружат.
Дверь за моей спиной захлопывается – я в бараке.
Руки так и чешутся, чтобы вернуться и надавать Чайке по шее за ее длинный язык.
Встанет – не встанет… Лишь бы сам на ноги встал.
– Ты как? – спрашиваю с порога, на самом деле не надеясь на ответ. Меня не было минут десять, Пересмешник наверняка уже отключился.
Однако он еще выносливее, чем я думала.
– Порядок, – доносится с кровати. – Тошнит ужасно. А так – порядок.
Еще бы его не тошнило, после стольких ударов по голове.
– Таз дать? – предлагаю серьезно.
– Скажу, если понадобится.
Раз храбрится и не хочет блевать на моих глазах, значит, все не так плохо.
Подхожу ближе, ставлю ведро на пол возле кровати, упираю руки в боки и осматриваю поле деятельности. С чего начать, понятия не имею. Пересмешник лежит с закрытыми глазами, его грудь равномерно поднимается и опускается – ну хоть с дыханием все в порядке.
Со вздохом наклоняюсь, опускаю полотенце в воду, выжимаю…
– Только не говори, что собралась обтирать меня, как труп.
Замираю.
Он что, издевается?
Пересмешник неловко пытается подняться, не открывая глаз. Упирается в край кровати, взваливая свой вес на руку. Задерживаю взгляд на этой руке – заметно дрожит.
– Меня… всего лишь… отлупили… – напоминает упрямо. – А я сломал ему шею. – Без посторонней помощи принимает вертикальное положение, но теперь держится за край кровати двумя руками. Костяшки сбиты, кожа содрана.
– Гордишься собой?
Мотает головой и тут же чуть не падает, потому что отпускает одну руку с опоры, чтобы поднести ко рту.
– Меня от себя тошнит, – хрипит. – Таз дай.
А я сразу предлагала. Знаю, что такое сотрясение мозга.
Молча ставлю ему на колени пустой таз и отхожу. Стою, обняв себя за плечи, и смотрю в окно. Ветер гонит пыль по пустому двору, в котором уже не осталось следов ни недавних смертей, ни кровопролитий.
Пересмешника рвет. Хорошо хоть таз попросил.
Не оборачиваюсь.
– Видишь… – говорит, продышавшись. – Наши отношения вышли на новый уровень.
Верно, интимнее некуда.
Поворачиваюсь, отнимаю таз, ставлю к двери – потом вынесу.
– А на каком уровне они были раньше? – любопытствую. – Наши отношения.
– Сдерживаемой симпатии.
– Чего-о? – Столбенею от такой наглости.
– Ну ты же не признавалась, что я тебе нравлюсь, – поясняет. Кажется, ему лучше: стал говорить без пауз.
– С чего ты взял, что мне нравишься? – возмущаюсь, а сама хожу перед ним кругами, придумывая, как бы помочь ему смыть с себя грязь и кровь так, чтобы не устроить из моей (вернее, уже нашей) комнаты озеро.
– А что, ты стала бы тащить на себе, а потом лечить того, кто тебе противен? – Опять держится за кровать обеими руками. Крепко держится – отдает себе отчет, что если разожмет пальцы, то свалится на пол.
Качаю головой.
– Не противен, – признаю.
– Вот видишь, – усмехается. Губа натягивается, свежая тонкая пленка на ране лопается, и по подбородку течет струйка крови.
