И тут он вспомнил: он забыл подкинуть топлива в плиту. Она почти погасла, угли едва тлели. Он вскочил и зажег лампу. Птицы барабанили в окна и в двери, но сейчас его заботило не это. Пахло палеными перьями. Запах наполнил всю кухню. Он сразу сообразил, в чем дело. Птицы залетали в дымоход и пытались протиснуться вниз, к плите.
Он взял щепок, бумаги и сунул их в топку, а затем принес бидон с керосином.
– Отойди! – крикнул он жене. – Придется рискнуть.
Он плеснул керосин в огонь. Пламя с ревом рванулось вверх, и из трубы в топку посыпались обугленные, почерневшие трупы птиц.
Дети с плачем проснулись.
– Что такое? – спросила Джил. – Почему дым?
У него не было времени ей отвечать. Он выгребал птиц, сбрасывая их прямо на пол. Пламя продолжало гудеть; была реальная опасность, что дымоход загорится, но делать было нечего. Пламя должно отогнать птиц от трубы на крыше. Вся беда в том, что нижнее колено трубы было забито тлеющими мертвыми птицами. Нат перестал прислушиваться к яростной атаке на окна и на двери – пусть бьют крыльями сколько угодно, ломают себе клювы, расшибаются насмерть. В дом им все равно не прорваться. Надо бога благодарить, что они живут в старом доме с небольшими окнами, с толстыми стенами – не то что эти новые муниципальные домишки. Как-то там теперь люди, в этих хлипких строеньицах? Да поможет им небо…
– Перестаньте плакать! – прикрикнул он на детей. – Бояться нечего, прекратите реветь!
Он продолжал выгребать из топки обугленных, дымящихся птиц.
«Теперь им крышка, – сказал он себе, – огонь вместе с тягой сделают свое дело. Только бы дымоход не загорелся, тогда все обойдется. Убить меня мало. Я ведь собирался перед сном подкинуть угля в плиту. Знал ведь, что чего-то не доделал».
На фоне скрежета и треска расщепляемых досок вдруг привычно, по-домашнему, пробили кухонные часы. Три часа ночи. Надо вытерпеть еще часа четыре, чуть подольше. Он не мог точно высчитать пик прилива. Пожалуй, вода начнет спадать не раньше полвосьмого, без двадцати восемь.
– Разожги примус, – сказал он жене. – Вскипяти нам чаю, а детям свари какао. Что толку сидеть без дела?
Только так и надо – чем-то ее занять, детей тоже. Надо двигаться, надо есть, пить; нельзя сидеть сложа руки.
Он выжидал, стоя у плиты. Пламя постепенно затухало. Но из дымохода больше ничего вниз не падало. Он пошу-ровал в нем кочергой, насколько мог достать, и ничего не обнаружил. Дымоход был пуст. Он вытер пот со лба.
– Ну-ка, Джил, – велел он дочке, – собери мне щепочек. Сейчас затопим как полагается.
Но девочка не трогалась с места. Широко раскрытыми глазами она смотрела на груду обугленных птиц.
– Не обращай внимания, – сказал он. – Я их вынесу вон, когда плита разгорится как следуег.
Опасность миновала. Больше ничего такого не случится, если поддерживать огонь в плите круглые сутки.
«Надо будет утром на ферме прихватить топлива, – подумал он. – Наше на исходе. Как-нибудь исхитрюсь. Хорошо бы обернуться за время отлива. Вообще надо все стараться делать во время отлива. Просто приноровиться, и все».
Они выпили чай и какао, заедая их хлебом, намазанным говяжьей пастой. Нат заметил – хлеба осталось всего полбуханки. Ну, не беда.
– Чего вы стучите? – маленький Джонни погрозил ложкой окну. – У, противные птицы! Не смейте стучать!
– Верно, сынок, – улыбнулся Нат. – На что они нам, эти негодяйки? Надоели!
Теперь, когда очередная птица-смертник разбивалась за окном, в доме все ликовали.
– Еще одна, пап! – кричала Джил. – Еще одной конец!
– Так ей и надо, – говорил Нат, – одной бандиткой меньше.
Вот так – и только так! Если б сохранить эту бодрость, этот нужный настрой, продержаться до семи часов, когда начнут передавать новости, можно будет считать, что все идет неплохо.
– Дай-ка мне закурить, – сказал он жене. – Не так будет паленым пахнуть.
– В пачке всего две штуки, – ответила жена. – Я собиралась купить тебе сигарет в кооперативе.
– Ну, дай одну. Вторую оставим на черный день.
Укладывать детей снова не имело смысла. Они бы все равно не уснули под этот стук и скрежет. Все сидели на матрасах, сдвинув в сторону одеяла; одной рукой Нат обнимал жену, другой дочку. Джонни мать взяла на колени.
– Надо отдать должное этим тварям, – сказал Нат, – упорство у них есть. Другой на их месте давно бы устал и бросил, а эти и не думают!
