С утра я решил поднять своего соавтора с любовного ложа, чтобы он не проспал ранний выезд. Два бокала, початая бутылка вина, полная пепельница окурков, сизый табачный дым – всё это дружно и предсказуемо встретило меня в номере Александра Владимировича. Девушка во фривольной позе полулежала на диване, а Сашок вдохновенно читал стихотворение. Гитара, расчехлённая и усталая, стояла в углу, успешно закончив своё выступление. Два надкушенных яблока завершали эту сюрреалистическую картину.
– Так, – грозно-иронично заметил я, – Яблоки познания в количестве двух штук, как я погляжу, вы вкусили, поздравляю.
– Старичок, ты неправ, мы безгрешны как младенцы. Мы не познали греха. Рай нас заждался.
– Вячеслав, – мурлыкнула «наложница», – то удовольствие, которое я испытала, слушая Сашины песни и стихи, превосходит в разы любые телесные утехи! Я поняла, что духовный оргазм тоже бывает.
И у неё во весь экран потекла по щеке одинокая слеза.
За окном вставал рассвет.
Я ничего не мог с собой сделать. Мне захотелось спеть эти строки, которые много лет назад придумал, да и не только придумал, но и спел Александр Владимирович:
Я сопротивлялся, но стихи Саши не отпускали. И не останавливало меня, что Смогул уже придумал и спел эту песню и что в музыкальном изложении был убедителен; не пугало, что первые строчки у него были стопроцентно органичны. Мне хотелось спеть их приблизительно так же (хотя бы по настроению), как спел мой любимый товарищ. Не совсем, конечно, по-смогуловски спеть, но близко. Потом моя мысль устремлялась куда-то в просёлок, однако начало…
Я позвонил Саше Олитскому и рассказал о своих страданиях.
– Знаешь, – ответил наш общий со Смогулом друг, – Шурик был очень органичен в этой песне, и многим его поклонникам она в его исполнении нравилась.
– Меня он в ней тоже убеждает, – ответил я тоном капризного ребёнка, – но мне хочется попробовать.
– Ты же понимаешь, что тебя, вернее, твой вариант песни (а собственно, почему не тебя? именно тебя!) будут сравнивать со Смогулом.
– Понимаю…
– Станут говорить, что ты замахнулся на святое, тем более что Сашки уже нет. И не дай бог в какой-либо фразе ты повторишь мелодию! Слово «плагиат» будет самым мягким из тех, которые используют в твой адрес его поклонники.
– А как же фраза: «Если нельзя, но очень хочется, то можно»?
– Не умничайте, сир, вам это не к лицу!
– А я и не умничаю, просто, добиваясь твоего одобрения, хочу переложить часть собственной вины на твои плечи.
– Это с твоей стороны не по-товарищески!
– А по-товарищески всячески уходить от ответственности?
– Знаешь что? В конце концов Вова Качан тоже придумал вариант этой песни, и Смогул его слышал. И ничего – все остались живы. Сказывают, Лев Валерианович где-то наткнулся на стихи Смогула и попросил какого-то композитора написать песню. Даже записал её. И ничего – Земля продолжает вертеться. Правда, Лёва так и не спел её со сцены. Знаете, мастер, у меня появилась свежая идея: музыкантам, которые обучаются композиторскому делу, на одном из уроков, как в театральном вузе, надо давать такой этюд: сочинить песню на эти стихи Шурика.
– Любопытная идея, – среагировал я, чтобы тут же вернуть беседу в старое русло. – Собственно, понятие «плагиат» надо трактовать не так, как официальные органы.
– А как надо? – заинтересовался Олитский.
– Мне, в общем-то, безразлично, сколько нот в песенном звукоряде совпадают. Мне важна энергия, которая исходит от исполнителя той или иной песни. А поскольку все исполнители обладают индивидуальной энергией, то и плагиата нет.
– Ну, ты хитрый хохол! Что ж, теперь ты можешь спеть мотивчик Шурика или Качана и сказать, что эта музыка твоя?
– Не-е-е! Я что-нибудь своё придумаю. Да и вообще… Мне просто хочется спеть эти слова… – продолжал нудить я. – Тем более что на радио и телевидении чаще всего не удосуживаются донести до населения, кто песню придумал.
– Правильно, и все решат, что это ты автор музыки, потому что… Ты сам знаешь почему!
– Давай, – предложил я, – позвоним Тургеше, и пусть он вынесет вердикт, как мне быть.
Мы набрали номер Володи. Ответила его жена Наташа. После взаимных приветствий я как ближайшей подруге нашего драгоценного барда объяснил ей мою щекотливую ситуацию и спросил:
– Наташ, что делать? Если не спою эти стихи Смогула, взорвусь! Но мучают мощные сомнения насчёт плагиата, этики и просто памяти о нашем «великом»… Короче, боюсь своего поведения «в посудной лавке».
–
– Прям так-таки и родники?
