— Знал, что ты вцепишься в меня, как питбуль, — с сарказмом протягивает, буквально бросает мне в лицо усмешку, которая только добавляет ненависти мне в копилку.— Где. Он?! Где мой сын, ты ублюдок?!— Наш сын. Так ты хотела сказать?— Черта с два. Он мой!— Да что ты говоришь? — Макс усмехается и кидает мне в лицо бумагу, на которой написан вердикт."Вероятность отцовства 99,9999 %"— А теперь села, дорогая, и приготовилась слушать. Разговор будет долгим и неприятным. Для тебя.Столько лет я оглядывалась в ожидании бури, к которой была абсолютно не готова. А он был. Он все продумал, и что теперь? У меня вообще есть выход? Конечно да. Я ведь больше не ребенок, так что чем же кончится реванш? Надеюсь, что на этот раз не моим падением?
Не стоит пытаться избавиться от воспоминаний, надо научиться жить с ними.
"1408" Стивен Кинг
Амелия; 23
Я знала, что когда-нибудь это случится. Черт, я всегда это знала, клянусь Богом. Помню, как долгими ночами, лежа без сна в Италии, когда я только-только вырвалась из Москвы, мне все казалось, что он зайдет в мою спальню и улыбнется. Притворно нежно, но с настоящей насмешкой. Сейчас. Вот сейчас точно. Паранойя — это вещь такая тяжелая. Ты как будто носишь на себе свинцовое одеяло, которое давит на горло и жмет к земле с огромной силой. Той, которую тебе очень сложно побороть. Почти невозможно. Я помню, как вечно оборачивалась, как почти не выходила из дома в первые месяцы. Считай саму себя в клетку посадила, и единственное, что меня тогда спасло — это мой сын. Мой Август. Врач сказал, что из-за нервов я врежу ему, и это напугало меня достаточно сильно, чтобы больше не боятся его отца. Да и глупо это, да ведь? Помню, как после того, как я запретила себе думать об Александровском, я часто врала себе перед сном. Вообще, как говорят? Худшая ложь случается именно в эти моменты. Шептать себе под нос уговоры, сладкие байки, убеждать себя, что он забыл обо мне. Забыл!..как глупо это было, да?
Да. Сейчас, сидя напротив него, когда я не слышу ничего вокруг, кроме своего пульса, наконец мне приходится признать — глупо.
«Надо было остаться в Японии навечно…» — горько усмехаюсь про себя, подмечая его злость. Нет, даже не так — это ненависть.
Он меня ненавидит. Я вижу, как глубоко и сильно, потому что, кажется, это едкое чувство отпечатано на его лице яркой, броской татуировкой. Она залегла на дне глаз, сжигая его сердце дотла, и знаете? Я не могу его винить. Мне стыдно, потому что я поступила с ним жестоко. Сейчас, сидя напротив него, мне безумно стыдно, и те чувства, от которых я тоже отмахивалась все эти годы, вдруг наваливаются сверху до свербящего носа и поплывшего взгляда, который я тут же прячу в документах перед собой. Не могу посмотреть ему в глаза, так внезапно это осознаю — не могу. Это сложно.
Хотя стоп.
«Тебе что память отшибло?! Или ты на самом деле все забыла, идиотка?! Типо со временем уходит все плохое, а остается хорошее?! Он тебя похитил! Он тебя удерживал! Это он виноват в том, что случилось, а не наоборот! Или ты забыла, каково это быть «сахарозаменителем?!»
Нет, не забыла. Я все помню. До мельчайших подробностей. И то, как больно было узнать, что это правда — тоже. И про свадьбу…
По телу идет непроизвольная дрожь от воспоминаний того чудесного утра, когда все новостные порталы трубили о таком потрясающе-шикарно-изысканном и элегантном событии. А меня так трясло, что я не могла удержать в руках бутылочку. ДЛЯ. ЕГО. РЕБЕНКА. Боже… как унизительно…
Поэтому подбираюсь. Гордо расправляю плечи и снова смотрю на него, рассудив следующее:
«Тормози, это всего лишь неприятное совпадение, не более того. Земля круглая, так вроде говорят? Это должно было случится рано или поздно, и ты была к этому готова. Не веди себя, как дура!»
И я не веду, потому что я уже давно не ребенок и не та маленькая девочка, которая стелилась перед ним и таяла от одного взгляда, как мороженное от солнца. Нет, я больше не масло на блинчиках, и не лужица чего-то приторно-сладкого у его до блеска начищенных туфель. Я взрослый, разумный человек. И я его больше не боюсь!
— …Астра, подожди! — из коридора доносится крик Аллочки, и я резко расширяю глаза, поворачивая голову.
«Нет-нет-нет-нет… НЕТ! Черт возьми, да что происходит сегодня, твою мать?!»
— Астра, туда нельзя, стой!
— Мне нужно!
— Астра, твою мать, это очень важное…
Ожидаемо дверь распахивается, и я вижу свою неугомонную племянницу. Она вся зареванная, всхлипывает, нос красный, как звезда на новогодней елке, тушь на щеках. Весь этот потрясающий ансамбль дополняет короткая футболка, чтобы показать окружающим ее пирсинг, и провокационная надпись: «На*** корпоративную этику, разгоняй!».
Ох-ре-неть.
Она смотрит на меня, я на нее, хлопая глазами, но подбираюсь раньше, и указываю на дверь.
— Выйди.
— Мне срочно.
— Я сказала — выйди. Подожди в моем кабинете.
— Да что тут срочного?! Вы вечно устраиваете посиделки у костра, а у меня жизнь рушится! — обиженно и громко протестует, заходя в кабинет, а не из него.
Конечно же. Астра не отличается покладистым характером, а будто генетически запрограммирована на любой бунт какой только возможен. Это стало понятно давно, и переходный возраст проходил со всеми атрибутами: ярко красные волосы, слава богу уже не дреды, курение, выпивка, пирсинг. Астра столько раз попадала в полицию что, клянусь, нас всех там уже встречают, как лучших друзей. Одним словом — ад на колесиках (она никуда же не ходит без своего чертового скейта), правильно Эрик сказал. Сейчас он во всю угорает, разумеется.
— …Отец. Он такое выдал! — трещит дальше, подходя к стулу и грузно кинув на него свою сумку с…
«Вещами?!» — взглядом оцениваю увиденное, что сразу же перехватывается ей.
— Я поживу с тобой. Так что двигай задницу и…