— И?! Если ее что-то не устраивало, она могла отметить свадьбу, а не выходить за меня. У нее был выбор, а ты пытался убить моего ребенка, ублюдок.
— И убью, — рычит, подаваясь вперед, — Что?! Думаешь, что это конец?! Я убью твоего выродка, чего бы мне это не стоило…
Бьет красным в глаза. Я вскакиваю и наставляю на него пистолет, но в ответ получаю лишь очередную усмешку.
— Мальчик, спрячь эту пукалку, подожми хвост и вали к себе. Завтра мы начнем войну, на которую ты хотя бы в теории способен. Выстрелить ты не способен в принципе и…
Отжимаю предохранитель. Малиновский на миг замирает, словно оценивает, словно наконец прозрел, молчит еще пару долгих секунд и наконец шепчет.
— Если ты выстрелишь, моя охрана тебя отсюда живым не выпустит.
— Зато моя семья будет в безопасности.
Нажимаю на курок. Мне не жаль, когда я делаю это, когда повторяю, снова и снова. В ушах и перед глазами стоит его рожа: холодный, решительный взгляд, ядовитый тон, опасность. Я словно чувствую ее, как облепляет со всех сторон и толкает вперед: я должен защитить свою семью, чего бы мне это не стоило.
Он испускает свой последний вдох. Царственный, сильный, а все мы в конечном счете перед лицом смерти одинаково жалкие. Я на эту мысль усмехаюсь, а потом вдруг пошатываюсь — что-то мне не хорошо, но это не тошнота. Опускаю глаза и понимаю: точно… перед смертью все мы одинаково жалкие — на моей белой рубашке расползается огромное красное пятно.
«Я и не заметил…» — думаю со смешком, а потом падаю на пол.
Где-то вдалеке раздаются выстрелы, слышу топот, но это уже как будто и не со мной вовсе — я медленно теряюсь, словно уплываю. Вдруг жесткие пальцы встряхивают, и я когда я медленно открываю глаза, то сталкиваюсь с ней.
— Макс, не смей вырубаться!
Голос не ее — слишком грубый, мужской, и тащить меня на себе Амелия вряд ли сможет.
— Артур…
— Да, твою мать, — он тянет меня куда-то, а я еле языком шевелю.
Ноги сейчас, точно два бесполезных отростка — волочатся и мешают.
— Макс, очнись!
Снова встряхивает, и я силюсь открыть глаза, как раз когда он опускает меня куда-то в угол.
— Я сейчас отойду, — присаживается напротив и горячо шепчет, — Там еще остались его люди. Ты должен пообещать, что не потеряешь сознание.
— Я… не могу…
— Знаю, сынок, ты должен. Тебе сильно досталось, но ты сын своего отца, а значит выдержишь.
— Я… дышать сложно…
— Возможно у тебя пробито легкое.
Хриплю в подтверждение, а глаза, как будто свинцом налиты — закрываются.
— Макс! — сильная оплеуха, — Держись!
— Глаза… они сами…
— Ты любишь ее?
— Что?
— Мою дочь. Амалию. Ты ее любишь?
— Амелия… — откашливаюсь, — Я никогда не перестану…
— Ты этого для нее хочешь?! Чтобы она хоронила тебя?! Она этого не переживет!
Открываю глаза и вижу на его лице тревогу, а сам шепчу еле слышно.
— Простите меня. За все. Я… я не хотел.
— Если ты действительно хочешь, чтобы я поверил — держись за нее и не смей закрывать глаза, твою мать.
— Она — любовь всей моей жизни…
— Тогда докажи это делом, а не трепом! Не. Закрывай. Глаза.
Он уходит быстро. Я не понимаю, что происходит, такое странное состояние, будто я пробыл на аттракционе трое суток подряд, если не больше, не слезая. Все крутился, крутился и крутился… Вроде слышу звуки ударов, выстрелы, ор — а все растворяется. Но я не закрываю глаза. Приложив максимум усилий, я концентрируюсь, считаю, а на три каждый раз моргаю — так я хотя бы все еще в реальности, а не в плотном, густом кошмаре.
— Молодец! — Артур возникает из ниоткуда, подхватывает меня и поднимает, — А теперь на выход.
— Подожди… стой…
— Нельзя. Я вызвал вертолет, он скоро будет тут.
— Передай ей… передай, что я люблю ее. Правда. Не врал. Я никогда не врал ей о чувствах — я ее только любил всегда.
— Ты сам ей скажешь.
— Я могу не успеть. Просто… передай. Передай, что я благодарен за наш август и нашего Августа. Она поймет.
Мы выходим на улицу. Холодный, вечерний ветер бьет прямо в лицо, и я вдруг понимаю, что меня трясет. Артур смачно матерится, кажется, а потом снова сажает меня, прислонив к чему-то твердому.
— Посиди. Снова не закрывай глаза, помнишь же? У меня должен быть адреналин в машине и…
Слышу визг тормозов. Силюсь, чтобы сконцентрировать внимание, но меня слепит яркий свет. На секунду мне становится страшно, что из-за меня она лишится отца — я почему-то думаю, что это какая-то поддержка или типа того, но потом слышу Артура.
— Амелия?! Что ты здесь делаешь?!
Она ему не отвечает. Черт, а я так хочу услышать ее голос, и буквально заставляю себя открыть глаза, как раз в тот момент, когда она падает рядом со мной на колени. Плачет. Снова плачет. У нее трясутся руки, глаза полные страха…
— Малыш, не плачь… — еле слышно шепчу, — Только не плачь…
— Посиди с ним, не дай ему заснуть!
Артур уходит, оставляет нас одних, а она отчетливо всхлипывает, берет мое лицо в ладони и серьезно так говорит.
— Не смей умирать, ты слышишь?! Не вздумай даже! Мы еще не закончили.
— Я тебя люблю.
— Макс…
