Он же все правильно сделала. Все хорошо продумала. Сказала бы заранее — он стал бы отговаривать, умолять… наверное. Сообщить, глядя в глаза — нет, у нее не хватило бы сил. А так терпимо — письмо, когда дело уже сделано, и она уже улетела. У-ле-те-ла. В новую жизнь — та-дамм (на нетронутом белом листе взрываются сполохи желтого, оранжевого и немного зеленого, ее любимое сочетание, цвет лета и апельсиновых деревьев)! А он справится. Он мужик, он крепкий. Она не могла по-другому. Ей надо жить дальше, а на двоих у нее сил не хватит. Все так. Но с кисти почему-то падают коричневые и фиолетовые кляксы, расползаются, уродуют рисунок.
— Я здесь. За окном море, моя мечта сбылась. Я не плачу, Моцарт, не плачу…
На следующий день словоохотливая медсестра темой своего монолога выбрала контингент. Так и сказала:
— А хотите я расскажу вам о нашем контингенте? Чтоб вам лежать не скучно было?
Евгений Германович хотел уверить ее, что ему отнюдь не скучно, и чтобы она не утруждала себя, а попила бы чаю на кухне, раз уж Надежда Петровна опять запропастилась невесть куда, но не был услышан. Татьяна Васильевна принадлежала к той породе женщин, которые уж если решили кому-то что-то рассказать, то расскажут, хоть ты тресни. А если пациент, он же слушатель, прикован к постели капельницей, то шансов у него нет и подавно.
— …дед у нас один был, мы все его звали Пушкин. Он стихи писал на все праздники там, дни рождения. Таскался всегда с толстой тетрадкой, записывал, чтоб не забыть, маразм-то за нашими кадрами по пятам ходит. Хихикает, бормочет чего-то, глаза закатывает, а никому не показывает, дуракам, говорит, полработы не показывают. Вот допишу, говорит, до конца, и тогда пожалуйста, читайте. Оборжаться просто. Но мы к нему со всем уважением, директор наш ему даже словарь рифм на его восемьдесят пять лет подарил — творите, говорит всем нам на радость. Вы, говорит, не Пушков (это его фамилия была), вы наш Пушкин. А этот и рад стараться. Не дергайте рукой, игла выскочит!
Моцарт, пытавшийся отвернуться к стенке и задремать, испуганно замер.
— Так вот. Вчера как раз у него вдруг температура, рвота, боль в животе, короче, увезли его на скорой, мало ли что, пусть в стационаре разбираются. А тетрадка-то осталась. Дежурная медсестра возьми да прочитай от скуки. А там такое!
— Простите, пожалуйста, а ничего, что так медленно капает? — не мог дождаться конца двойной пытки Моцарт. — Вчера вроде быстрее было.
— Нормально, капает, быстрее нельзя, лежите спокойно. Взяла она тетрадку, а там частушки матерные про каждого проживающего! И ладно бы только это, так еще и про администрацию, от завхоза до директора. Вот про завхоза как раз умора, щас вспомню… Она насупила брови, старательно вспоминая, и заголосила:
— Раз Иваныч невзначай
Сунул х… в английский чай.
В тот же миг все стало новым:
Х.. — английским, чай — х….м!
Пела она громко, а неположенные слова произносила тихо, зато округляя глаза. Евгений Германович, сам никогда не матерившийся и мата в собственном доме не переносивший на дух, подскочил в кровати, зашипел от боли. Зато коты проснулись и проявили неподдельный интерес к мастерству вокалистки.
— Смешно, да? — вытирая выступившие от смеха слезы, радовалась Татьяна. — Иваныч то, главное дело, вечно у себя в каптерке чаи гоняет, не дозовешься его. А вот еще про соседку его, Халтурину. Она вечно жалобы пишет на нас, какой адрес узнает, туда и пишет, достала всех, а что с ней сделаешь?
— Поступила в интернат
Бабушка Халтурина.
Так и знала — отъ…т,
Просто сердцем чуяла!
— Да что же это такое? — едва не застонал Евгений Германович, как никогда так остро не ощущавший свою беспомощность. Если бы сейчас на пороге комнаты появилась бы Надежда Петровна, он обрадовался бы ей, как родной. И в самом деле, он имел глупость считать ее навязчивой и бестактной, да она просто ангел по сравнению с новой знакомой.
— Или вот еще:
— Одурела бабка Фрося, гульнула, старая карга…
— Татьяна Васильевна, а про вас этот… как его… Пушкин ваш что написал? — Моцарт решился на явную провокацию, лишь бы остановить концерт.
— А про меня ничего, — враз погрустнев и насупившись, ответила медсестра. — Не везет мне. Когда раньше очереди были, так вечно на мне все заканчивалось. А щас если еду в трамвае, так обязательно мне места не хватит. И не уступит никто… А я бы запомнила и пела. Смешно же. Про меня никто никогда не писал, ни стихов и ничего. И ни в газете даже. Журналистка к нам приходила, всех расспрашивала, и меня тоже. Всех потом в газете записала, а меня нет.
Хитрый план удался, хотя и не совсем так, как было задумано. Запечалившуюся Татьяну стало даже жаль.
— А что, этот ваш Пушкин умер, что ли?
— Почему умер?
— Ну вы сами сказали — был. И что увезли его.
— Я сказала? А, это я так просто. Нормально с ним все. Селедкой отравился. Ходят в магазин, покупают, едят, а потом травятся. А мы виноваты. Эх…
