Капельница закончилась, а с ней и мучения Евгения Германовича. Но некоторая недоговоренность витала в воздухе. И глядя, как понурившаяся Татьяна Васильевна собирает свои вещи, он неожиданно для себя сказал:
— Вы не переживайте, он про вас обязательно напишет. Вернется и напишет.
Она махнула рукой и промолчала. Контраст этой враз поблекшей женщины с той жизнерадостной теткой, которая голосила частушки, желая поделиться радостью с окружающими, был столь разителен, что Моцарт не выдержал и брякнул:
— А если он не напишет, то я вам напишу. Настоящие, не матерные. Вам не идет. Женщине вообще не идет выражаться.
— Настоящие? — уставилась на него Татьяна. — А вы умеете? Правда?
— Умею, — заверил ее Моцарт, чувствуя себя властителем судеб. — Ничего сложного.
— Да, я еще вам вчера про соседку вашу говорила, Надежу Петровну, — уже в дверях обернулась медсестра. — Так вы подумайте. Она женщина хорошая.
— Надежда Петровна — женщина хорошая, послушно подумал утомленный беседой Моцарт и тут же забыл.
Вечером явилась Надежда Петровна, в туго завитых кудряшках и в новом платье, немного сконфуженная и как будто чего-то ожидающая. На этот раз Моцарт ей даже обрадовался. Они вместе поужинали. Поговорили ни о чем. Посмеялись над котами, которые ходили по дому строго парой, бок о бок, подняв хвосты ершиками. Евгений Германович посетовал, что с появлением в доме прекрасной Маруси его одиночество усугубилось, потому что предатель Тихон, не раздумывая, променял его, Моцарта, дружбу на Марусину любовь. Но Надежда Петровна шутки не приняла, смотрела серьезно. Потом, будто решившись, спросила:
— Слушай, Германыч, а Татьяна-то разговаривала с тобой?
— Рот не закрывала, — пожаловался Моцарт. — Какой только чепухи не наговорила.
— Чепухи?
— Про свой интернат для престарелых, про Альцгеймера, про Пушкина, еще и частушки пела. Надежда Петровна, голубушка, я вас очень прошу, когда она приходит, вы уж посидите с нами, сил у меня нет ее болтовню терпеть, а вы как-то общий язык находите.
— Болтовню, значит… — она замолчала, глядя в сторону и механически поглаживая притулившихся к ней с двух сторон котов. — А можно я спрошу, только не обижайся, я не про тебя, то есть не про вас, я вообще.
Опять замолчала, теперь уже надолго, так что Моцарт даже забеспокоился — молчать с Надеждой Петровной он еще не научился, было неловко.
— Вы что спросить хотели, Надежда Петровна?
— Мы же вроде на ты переходили?
— К чему-у нам быть на ты, к чему? Мы-ы искуша-аем расстоянье, милее се-ердцу и уму-у старинное: я — пан, Вы — пани, — дурашливо пропел Евгений Германович, надеясь спрятаться за любимого Окуджаву, но соседка смотрела требовательно, ждала ответа.
— Если хотите… хочешь — то да, конечно давай на ты, сдался он. — Только мне привыкать придется, мы столько лет знакомы, и разом не переучишься…
— Значит, на ты, — не дослушала Надежда Петровна и голос ее странно зазвенел. — Но я не про это хотела спросить. Вот я все думаю. Что я, что Татьяна — мы в молодости были женщины видные, красивые, можно сказать. Работящие, порядочные, и по хозяйству, и с детьми, ну все, что по женской части, отлично даже умели. И характер хороший, раньше вот даже веселый был, только делось куда-то веселье это. Вот и скажи мне, как мужчина — почему у нас ничего не вышло по жизни? Не получилось хорошего ничего?
— Про Татьяну не знаю, а у вас… у тебя все получилось, — растерялся Моцарт. — И дом, и сын, и муж… был.
— Был да сплыл. Туда ему, алкашу, и дорога. Я ведь возле тебя… вас всю жизнь. Мне ваш дом как свой — приготовить, постирать, погладить, прибрать, окна помыть… гостей принять. И Лену нянчила, как родную дочь. И сейчас вот я тут, рядом, а Анна твоя где? Ну да, прочитала я ее письмо, прочитала, да! Один черт теперь!
— Да я уже понял, — согласился Евгений Германович. — Не станет же Тихон каждый день фотографию лицом вниз переворачивать. Хотя отношения у них были натянутые, надо признать.
— Вот и скажи мне, почему? — совершенно не услышала его Надежда. — Я всю жизнь подай-принеси-спасибонадеждапетровна. А таких, как она, всю жизнь любят. Балуют. На руках носят. А меня — никто, никогда!
Надежда подалась вперед, в глазах читалось отчаянная решимость парашютиста в полете, считающего секунды до раскрытия купола. В этот драматический момент Тихон вдруг взвыл дурным голосом и шарахнулся в сторону, оставив в руках разбушевавшейся гостьи клок серой шерсти. Маруся отскочила и тоже зашипела, из солидарности. Надежда Петровна вздрогнула и пришла в себя.
— Почему твоей Анне — все, а мне ничего? Где справедливость?! — эти слова она проговорила уже шепотом, как будто силы ее покинули. Парашют не раскрылся… черт знает, может, его и с самого начала не было.
